Время от времени Сенека получал письма от братьев. Друзья, которых осталось на памяти совсем мало, писали редко, да и то малозначащие сообщения. Но когда какой-то человек с корабля, завернувшего к Корсике, передавал весточку из Рима, для Луция словно открывалась дверь в прошлую жизнь. Он чувствовал, будто оказался среди прежних друзей, вместе с ними! Даже пустые и обманчивые утешения в письмах, каждое начертанное слово, уменьшали у Сенеки тоску разлуки. В такие мгновения, держа в руках письма близких и друзей, Сенека ощущал исключительную радость общения.
Увы, после того как очередное письмо несколько раз прочитано и отложено, наступало совершенное разочарование. Он долго пытался разобраться, почему так происходит, и наконец понял.
Из всех слов в письмах не было ничего значимого, чтобы он мог запомнить, задуматься и понять, что происходит на самом деле при Клавдии. Одни ничего не значащие слова, потому что каждый боялся даже намекать о реальном положении, сложившемся в Риме. Понятно, кому и, главное, ради чего рисковать собственной карьерой и жизнью? Ради какого-то ссыльного, покусившегося на жизнь императора?
У него осталось совсем мало друзей. Причины ясны – как говорят, с кем мы сошлись ради пользы, мил нам, пока полезен. Когда римские дела у Сенеки процветали, – рядом сгрудились друзья. А сейчас вокруг, как возле выброшенного штормом корабля на берег, – пустыня.
«Друзья привычно бегут оттуда, где испытывается дружба. Вот почему видим мы так много постыдных примеров, когда одни из страха перед тираном оставляют старых друзей, другие из того же чувства предают их. Каково начало, таков конец, иначе не бывает. Кто подружился ради выгоды, тому будет дорога награда за измену дружбе, коль скоро и в ней дорого ему что-нибудь кроме нее».
На днях из Рима пришло сообщение, что Юлия Ливилла, из-за которой по наговору сенатор оказался на Корсике, умерла в ссылке. Во дворце на это событие никак не прореагировали, в результате чего на помилование Сенеке рассчитывать не приходилось.
В один из ярких солнечных дней префект Манлий неожиданно прислал слугу с сообщением, что ожидает Сенеку на ужин. Встретил с необыкновенным радушием, если не с радостью. Причина прояснилась позже, во время скромного застолья:
– Друзья из Рима донесли, что мне готовится замена. Не скрою, я рад! – Счастливая улыбка сменилась озабоченностью. – Но это означает, мой друг, что вместо меня появится другой префект. Неизвестно, чем для тебя это обернётся!
Он глянул на Сенеку, ожидая, видимо, реакции, но понял, что в данной ситуации – бесполезно. Поэтому продолжал уже без эмоций:
– Не знаю, когда это произойдёт, но буду готовиться к передаче дел, сам понимаешь. Поэтому хочу исполнить одно обещание, данное тебе несколько лет назад.
– Неужели Корсика может чем-то поразить кроме голых скал?
– Я когда-то обещал показать тебе древнее святилище аборигенов. Слышал о нём неоднократно, но где находится, не имел сведений. Недавно совершенно случайно узнал. Мы с тобой увидим идолов, к которым до сих пор приходят тайными тропами язычники. Я знаю, ты интересуешься подобными вещами, дорогой друг. Тебя ждут великие открытия!
– Познание чужих богов – интересное занятие учёному и философу, – оживился Сенека. – Буду признателен, если идолы не окажутся выдумкой корсиканцев.
Префект сообщил, что нашёлся проводник, поэтому они с утра выдвигаются в дорогу. С рассветом слуга разбудил Сенеку и подал несложный завтрак: кусок холодной свинины, оставшейся от ужина, пресную лепёшку и козий сыр с огородной зеленью. Вскоре Манлий появился на лошади в сопровождении двух пехотинцев, один из которых вёл под уздцы ещё одну осёдланную лошадь – для Сенеки. Позади всех шёл какой-то местный житель – очевидно, тот самый проводник, о котором префект сообщил вчера.
Проводник назвал своё имя – Агазон, из дальнего селения. По козлиной шкуре на плечах вместо плаща можно было догадаться, что он пастух. Этот человек клятвенно заверил, что отведёт, куда нужно, кратчайшим путём, а Сенека меж тем забрался в седло, и так началось путешествие.
…Извилистая тропа поднималась в гору. Местами приходилось обходить каменные россыпи из ближайших скал, зато в равнинных местах двигались быстрее. Агазон уверенно шагал впереди. Дорога шла в гору и всё время усложнялась. Опасность ощущалась, когда проходили под навесной скалой или по краю обрыва.
На перевале напористо дул ветер из долины, устремившись на другую сторону горной гряды. Всюду, куда ни посмотри, росли одиночные сосны-пинии. Зацепившись узловатыми корнями за трещины в каменистом теле горы, столетние деревья показывали человеку, насколько трудна в горах их жизнь.
На подъем ушло полдня, после чего показалась равнина, заросшая густым кустарником и высокой жёсткой травой. Всё росло настолько тесно, что корни обоих видов растительности накрепко переплелись, вылезали наружу. Передвигаться стало сложно даже верхом. Животные спотыкались, а пешие люди, кроме проводника, опасались переломать себе ноги.
Агазон произнёс одно слово:
– Маквис.
