Слуга Ардмагара – человек, выбранный для него среди дворцовых пажей, – сразу же открыл дверь, состроив интересную гримасу при виде меня. Очевидно, ждали кого-то другого.
– Это мой ужин? Приноси, – сказал Ардмагар из другой комнаты.
– Это какая-то женщина, Ваше Превосходительство! – закричал мальчик, когда я прошла мимо него в комнату, по-видимому кабинет. Слуга, как терьер, гавкал у моих ног. – Вы не можете входить без разрешения Ардмагара!
Комонот сидел и делал записи за широким столом. Он встал при виде меня и смотрел пронзительно, потеряв дар речи. Я сделала реверанс:
– Простите меня, сэр, но я не закончила разговор с вами немногим ранее, когда нас так грубо прервал неудавшийся убийца.
Он проницательно сощурился:
– Это касается той теории насчет группы заговорщиков?
– Вы не обратили внимания на сообщение из-за отвращения к посланнику.
– Сядь, Серафина, – сказал он, указывая на обитый стул с резной спинкой и вышитой элегантной неправдоподобной листвой. Его покои выполнены были из бархатной парчи и насыщенного темного дуба. На потолке большие вырезанные шишки выступали из центра кессонов словно чешуйчатые пальцы великана. Это крыло дворца сохранило более изысканный вариант декора, чем мое.
У Ардмагара было достаточно времени на то, чтобы протрезветь после нашего разговора в библиотеке епископа, и теперь он устремил на меня такой же проницательный взгляд, как до этого Орма. Он сел напротив меня, задумчиво проводя языком по зубам.
– Должно быть, ты считаешь меня суеверным дураком, – сказал он, убирая руки в огромные рукава вышитого гупелянда.
Мне нужно было больше информации, прежде чем я могла ответить. Возможно, так и было.
– Признаюсь, – сказал он, – таким я и был. Ты – то, чего быть не должно. Драконам сложно мириться с чем-то противоречащим факту.
Я чуть не рассмеялась.
– Как могу я противоречить факту? Я нахожусь прямо здесь.
– Если бы ты была призраком, заявляющим о том же, поверил бы я тебе? Или скорее посчитал бы симптомом собственного безумия? В соборе ты показала мне, что состоишь из субстанции. Я бы хотел понять природу этой субстанции.
– Ладно, – сказала я немного встревоженно.
– Ты существуешь сразу в обоих мирах. Если у тебя есть материнские воспоминания, ты ощущала, каково быть драконом, по сравнению с тем, каково быть саарантрасом, и снова по сравнению с человеком – или почти.
С этим я была готова справиться.
– Да, я испытала это на себе.
Он наклонился вперед.
– И что ты думаешь, каково быть драконом?
– Мне… мне, честно говоря, это неприятно. И это сбивает с толку.
– Неужели? Возможно, это не так уж неожиданно. Разница большая.
– Я устала от постоянных вычислений вектора ветра и вони всего мира.
Он сложил толстые пальцы домиком и внимательно посмотрел на меня.
– Но, возможно, ты понимаешь хоть немного, насколько непривычен этот облик нам. Окружающий мир кажется другим. Мы легко теряемся и внутри себя, и снаружи. Если саарантрас реагирует не как дракон, тогда кто я в действительности?
– Люблю ли я тебя? – спросил он. – Мне пришло в голову, что возможный мотив защитить тебя – любовь. Только я вот не уверен, каково это чувство. Я не знаю, как измерить его.
– Вы меня не любите, – прямо ответила я.
– Но, может, на мгновение любил? Нет?
– Нет.
Он полностью вытащил руку из рукава. Она появилась из воротника гупелянда и почесала его обвисший подбородок. Я уставилась, пораженная таким маневром. Он сказал:
– Любовь требует экстремальной корректировки. Это то эмоциональное состояние, насчет которого мы больше всего настраиваем наших учеников. Оно представляет настоящую опасность саару, потому что, видишь ли, наши ученые, влюбившись, не хотят возвращаться. Они больше не хотят быть драконами.
– Как моя мать, – сказала я, сложив скрещенные руки на груди.
– Именно! – воскликнул он, не понимая, что я могу обидеться на его тон. – Мое государство запретило любую гиперэмоциональность, и особенно любовь, и мы поступили правильно. Но, будучи здесь, будучи этим, мне любопытно испытать все, сразу же. Они очистят мой разум, когда я вернусь домой – я не потеряюсь в чувствах, – но я хочу измерить эту опасность, уставиться прямо в страшную пасть любви, пережить смертельный удар и найти лучший способ лечить тех, кто страдает от этой болезни.
Я чуть не рассмеялась. Учитывая, сколько боли я пережила из-за Киггза, я не могла оспорить слова «страшные» или «болезнь», но также я не могла позволить ему решить, что одобряю его план.
– Если вы когда-нибудь испытаете любовь, надеюсь, она вызовет сочувствие к болезненному, невозможному выбору, который маме пришлось сделать одной, между своим народом и человеком, которого она любила, между своим ребенком и самой жизнью!
Комонот выпучил глаза, глядя на меня.
– Она сделала неправильный выбор дважды.
Он злил меня. К несчастью, я пришла сюда с определенной целью и еще не достигла ее.
– Генерал, касательно группы заговорщиков…
