И тогда песня отпустила меня, и я смогла импровизировать снова, мои круги становились шире и шире, пока я снова не наполнила мир своей музыкой.
Я открыла глаза и увидела зрителей с открытыми ртами, словно они надеялись удержать вкус последней звенящей ноты. Никто не хлопал, пока я не встала, и затем аплодисменты стали такими оглушительными, что я отшатнулась. Я сделала реверанс в изнеможении и восторге.
Подняв взгляд, я увидела отца. Я даже не осознала, что он здесь. Он был бледен, как и после похорон, но теперь я по-другому истолковала его выражение лица. Он не злился на меня. Это была боль и стальная решимость не позволить ей завладеть собой. Я отправила ему воздушный поцелуй.
Киггз и Сельда расположились слева, причиняя боль мне самой. Они улыбались и махали. Они были моими друзьями, оба, каким бы сладко-горьким это чувство ни было. Позади дама Окра Кармин стояла вместе с Ларсом и Абдо, который прыгал от счастья. Они нашли друг друга, мы все нашли.
Игра на похоронах утомила меня, но в этот раз все было по-другому. Меня окружали друзья, и двор что-то отдал мне в ответ своими аплодисментами. На какое-то мгновение мне показалось, что мое место здесь. Я снова сделала реверанс и ушла со сцены.
Неумолимый жернов ночи стер нашу бдительность в пыль. К третьему часу я поняла, что надеялась: кто-то ударит Комонота ножом, просто чтобы мы уже закончили со всем этим и пошли спать. Было трудно присматривать за ним, когда тот сам словно не уставал. Он танцевал, ел, пил, болтал с принцессой Дион, смеялся в удивлении, глядя на танцоров пигегирии, и в нем все еще оставалась энергия трех обычных мужчин.
Я услышала, как колокол прозвонил четвертый час ночи, и решила спросить моих товарищей, могла ли я улизнуть и немного поспать, когда сам Киггз ступил на открытое пространство рядом со мной и взял меня за руку.
– Павана! – вот и все, что он сказал и, улыбаясь, потянул меня на променад.
Мой уставший мозг перестал обдумывать танцы, но музыка стала четче, как и пламя свечей, грациозные танцоры, и вся комната. Киггз был лучше кофе.
– Я начинаю думать, что мы беспокоились зря, – сказала я, ступая с большей энергией, чем мгновение назад.
– Я с радостью поверю, что мы ошиблись, как только Комонот окажется в безопасности дома, – ответил Киггз. В его глазах застыла усталость. – Не плати Пау-Хеноа, пока он не перевезет тебя на другую сторону.
Я попыталась отыскать Ардмагара среди танцоров, и в этот раз его тут не было. Наконец, я заметила, что он оперся о стену, с бокалом вина в руке. Его глаза казались немного остекленевшими. Он начал уставать? Это хорошие новости.
– Где принцесса Глиссельда? – спросила я, не заметив ее.
Киггз передал меня другому партнеру.
– Либо спит, либо обсуждает что-нибудь с бабушкой. Она собиралась сделать и то и другое, но я не понял, в каком порядке.
Возможно, я все-таки смогу поспать. Но прямо сейчас я этого не хотела. Я не хотела, чтобы этот танец закончился или чтобы Киггз отпустил мою руку. Я не хотела, чтобы он отводил взгляд, не хотела жить каким-то другим мгновением.
Во мне пробудилось чувство, и я позволила ему это сделать, потому что чем может оно навредить? В его жизни осталось лишь тридцать два такта адажио.
Музыка умолкла, и я отпустила Люсиана, но он не отпустил меня.
– Минутку, Фина. У меня кое-что для тебя есть.
Он подвел меня к сцене, вверх по ступенькам и за кулисы, где я провела бо́льшую часть вечера. В углу стояла фляжка Глиссельды с кофе, уже давно опустевшая. Рядом с ней находился маленький сверток, завернутый в ткань. Его я не трогала, не зная, кому тот принадлежит. Киггз поднял сверток и отдал мне.
– Что это?
– Очевидно, ты не узнаешь, пока не откроешь, – сказал он, и его глаза засияли в тусклом свете. – С Новым годом!
Это был тонкая книга в переплете из телячьей кожи. Я открыла ее и рассмеялась.
– Понтеус?
– Неповторимый. – Он стоял прямо рядом со мной, словно чтобы читать поверх моего плеча, не касаясь моей руки. – Это его последняя книга «Любовь и работа», та, что я упоминал ранее. Она, как можешь догадаться, о работе, но также о мыслях и самопознании, и что в жизни хорошо и…
Киггз умолк. Конечно, в названии было еще одно слово. Оно словно комок застряло между нами.
– И правда? – спросила я, посчитав это нейтральной темой и слишком поздно поняв, что это совсем не так.
– Ну да, но я хотел сказать о дружбе. – Он улыбнулся, извиняясь. Я снова взглянула на книгу. Люсиан добавил: – И счастье. Вот почему его считают сумасшедшим. Порфирийские философы все подписывают договор о том, что будут несчастны.
Я не могла не рассмеяться, и Киггз тоже засмеялся, а Гунтард, который как раз находился посреди своего соло на шалмее, сердито посмотрел на нас, хихикающих за кулисами.
– Теперь мне стыдно, – сказала я. – Потому что у меня ничего нет для вас.
– Не смеши меня! – яростно ответил он. – Ты сделала всем нам сегодня большой подарок.
