– Я не забыл, – он отвернулся, – солнце еще не село, Серафина. Побудешь здесь немного со мной?
Я подошла к парапету и смотрела, как тени удлиняются в горах. Моя решимость уменьшалась вместе с солнцем. Может, это и к лучшему. Киггз спустится к своей кузине. Я отправлюсь путешествовать в поисках остальных представителей моего вида. Все будет так, как должно, по крайней мере, на поверхности. Все некрасивые и неудобные стороны меня будут спрятаны там, где никто их не увидит.
Кости святых. Хватит с меня такой жизни.
– Правда обо мне вышла наружу, – сказала я, и мои слова вырвались облаком в ледяной воздух.
– Вся? – спросил Киггз. Он говорил не так резко, как если бы действительно допрашивал меня, но я понимала, что многое зависит от моего ответа.
– Все важные моменты, да, – твердо сказала я. – Возможно, не все эксцентричные подробности. Спросите, и я отвечу. О чем вы хотите знать?
– Обо всем. – Он опирался локтями о балюстраду, но теперь оттолкнулся и схватился за нее обеими руками. – Со мной всегда так: если что-то можно узнать, я хочу это знать.
Я не знала, с чего начать, поэтому просто заговорила. Я рассказала ему о падениях от видений, о создании сада и о материнских воспоминаниях, порхающих вокруг меня подобно снегу. Я рассказала ему, как узнала, что Орма дракон, как чешуя вырвалась из моей кожи, каково было считать себя совершенно отвратительной и как ложь стала невыносимой ношей.
Было приятно рассказывать. Слова лились из меня с такой силой, что мне казалось, будто я кувшин, из которого выливают воду. Когда я закончила, мне стало легче, и хоть раз пустота показалась приятным облегчением и состоянием, которым стоило дорожить.
Я взглянула на Киггза. Его глаза еще не остекленели, но я внезапно поняла, как долго говорила.
– Уверена, что что-то забыла, но во мне есть еще то, что я сама не могу понять.
– «Мир внутри меня больше и богаче, чем этот ничтожный мир, населенный лишь галактиками и богами», – процитировал он. – Начинаю понимать, почему тебе нравится Неканс.
Я встретилась с его взглядом и в его глазах увидела тепло и сочувствие. Меня простили. Нет, лучше: поняли. Между нами пронесся ветер, играя его волосами. Наконец мне удалось промямлить:
– Есть еще кое-что… кое-что, что вам нужно знать, и я… я люблю вас.
Он напряженно посмотрел на меня, но ничего не ответил.
– Мне жаль, – сказала я в отчаянии. – Все, что я делаю, неправильно. Вы скорбите. Вы нужны Глиссельде, вы только узнали, что я наполовину монстр…
– В вас нет ничего от монстра, – категорически заявил он.
Мне понадобилось мгновение, чтобы снова обрести дар речи.
– Я хотела, чтобы вы знали. Я хотела уйти отсюда с чистой совестью, зная, что наконец рассказала правду. Надеюсь, что это чего-то стоит в ваших глазах.
Он взглянул на краснеющее небо и, издав самоуничижительный смешок, сказал:
– Ты пристыдила меня, Серафина. Твоя храбрость всегда заставляла меня стыдиться.
– Это не храбрость, это упрямая неуклюжесть.
Он покачал головой, уставившись в пустоту.
– Я могу отличить храбрость, когда вижу ее и когда мне ее недостает.
– Вы слишком строги к себе.
– Я бастард, мы так к себе относимся, – сказал он, горько улыбаясь. – Ты из всех людей понимаешь ношу необходимости доказывать, что ты достаточно хорош для существования, что ты сто́ишь всей боли, которую твоя мать доставила остальным. Бастард равен монстру в лексиконе наших сердец. Вот почему ты всегда так хорошо это понимала.
Он потер руки, борясь с холодом.
– Хочешь услышать еще одну, наполненную жалостью к себе историю «я был грустным, грустным ребенком-ублюдком»?
– Я буду рада услышать ее. Скорее всего, я жила в ней.
– Не эту историю, – сказал он, ковыряя лишайник на балюстраде. – Когда мои родители утонули и я впервые сюда приехал, я злился. Я играл бастарда и вел себя так плохо, как только мог маленький мальчик. Я лгал, воровал, начинал драки с пажами, смущал свою бабушку когда только мог. Я вел себя так годами, пока она не послала за дядей Руфусом…
– Да упокоится он у Небесного очага, – сказали мы вместе, и Киггз грустно улыбнулся.
– Она вернула его из Самсама, думая, что он сможет удержать меня в повиновении. Он смог, хотя и прошли многие месяцы, прежде чем я подчинился. Во мне была пустота, которую понять я был не в силах. Он увидел ее и объяснил ее мне.
– Ты как твой дядя, парень, – сказал он. – Этого мира недостаточно для нас, если нам нечего делать. Святые хотят, чтобы ты нашел какую-то цель. Молись, ходи с открытым сердцем, и ты услышишь зов. Ты увидишь свою задачу, сияющую перед тобой подобно звезде.
– Поэтому я молился святой Клэр, но и сделал еще кое-что. Я пообещал ей. Если она укажет мне путь, я буду говорить лишь правду с этого дня и всегда.
– Святой Маша и святой Даан! – вырвалось у меня. – То есть это многое объясняет.
Он улыбнулся еле заметно.
