– Святая Клэр спасла меня и связала мне руки. Но я заглядываю вперед. Когда мне было девять лет, дядя Руфус приехал на одну свадьбу, чтобы среди гостей был кто-то из королевской семьи. Я пошел с ним. Впервые за многие годы мне доверили выйти из замка, и я ужасно хотел доказать, что могу с этим справиться.
– Свадьба моего отца, когда я пела, – сказала я, и мой голос стал неожиданно хриплым. – Вы рассказывали мне. Я смутно помню, что видела вас двоих.
– Это была красивая песня, – сказал он. – Я так и не забыл ее. Когда я слышу ее, по коже все еще пробегают мурашки.
Я смотрела на его силуэт на фоне ржаво-оранжевого неба, пораженная тем, что песня моей матери стала его любимой. Она прославляла романтичное безрассудство. Это было все то, что он презирал в людях и в поступках. Я не могла остановиться. Я запела, и он присоединился ко мне:
– Вы неплохой певец. Вы могли бы присоединиться к дворцовому хору, – произнесла я, пытаясь сказать что-то нейтральное, чтобы не заплакать. Моя мама была такой же безрассудной, как и его, но она верила в это, она отдала все, что имела. Что, если наши матери не были такими глупыми, какими мы их считали? Чего в действительности стоила любовь? Сотен тысяч войн?
Он улыбнулся, глядя на свои руки на парапете, и продолжил:
– Ты спела, и тогда меня как будто ударило молнией, словно откровение Небес: голос святой Клэр, сказавшей: «Правда выйдет наружу!» Ты сама представляла собой правду, которую нельзя спрятать или сдержать – не сотней отцов или тысячей нянь. Она вырвется вперед, не спросив разрешения, и заполнит мир своей красотой. Я знал, что должен искать правду. Это было моим призванием. Я упал на колени, и поблагодарил святую Клэр, и дал обет не забывать мою клятву ей.
Я уставилась на него, словно пораженная громом.
– Я была правдой и красивой? У Небес ужасное чувство юмора.
– Я перепутал тебя с метафорой. Но ты права насчет Небес, потому что иначе как оказался я в таком положении? Я пообещал и изо всех сил сдерживал обещание – хотя я лгал себе, да простит меня святая Клэр. Но я надеялся избежать этой самой ловушки, когда я окажусь между своим чувством и знанием, что правда, произнесенная вслух, ранит кого-то дорогого мне.
Я едва смела подумать о том, какую правду он имел в виду. Я надеялась и боялась, что он скажет мне.
Его голос наполнился грустью:
– Я был так увлечен тобой, Фина. Я продолжаю раздумывать над произошедшим. Мог ли я удержать тетю Дион подальше от покоев Комонота, если бы не танцевал с тобой? Я так хотел отдать тебе ту книгу. Мы могли бы так и не заметить, что Комонот ушел с бала, если бы не дама Окра.
– Или вы могли бы остановить их обоих, а затем пойти наверх и выпить за Новый год вместе с леди Коронги, – сказала я, пытаясь успокоить его. – По другому сценарию вы могли бы уже быть мертвы.
Он вскинул руки в отчаянии.
– Всю свою жизнь я старался ставить мысли превыше чувств, не быть таким же безрассудным и безответственным, как моя мать!
– Ах да, ваша мать и ее ужасные преступления против вашей семьи! – закричала я, теперь злясь на него. – Если бы я увидела вашу мать на Небесах, знаете, что я бы сделала? Я бы поцеловала ее прямо в губы! И затем я бы притащила ее к подножию Небесных Ступеней и показала на вас здесь и сказала: «Посмотри, что ты натворила, дьявол!»
Он казался возмущенным или, по крайней мере, испуганным. Я не могла остановиться.
– О чем думала святая Клэр, выбирая меня своим недостойным инструментом? Она бы знала, что я не смогу рассказать вам правду.
– Фина, нет, – сказал Киггз, и сначала мне показалось, что он отчитывает меня за то, что злословила на святую Клэр. Киггз поднял руку, дал ей зависнуть в воздухе на мгновение, а затем положил на мою. Его рука была теплой, и у меня перехватило дыхание. – Святая Клэр не ошиблась в выборе, – мягко сказал он. – Я всегда видел в тебе правду, как бы ты ни увиливала, даже когда ты лгала мне прямо в лицо. Я увидел само твое сердце, чистое, как солнечный свет, и это было что-то необыкновенное.
Он взял мою руку в свои ладони:
– Твоя ложь не помешала мне полюбить тебя, и твоя правда не остановила меня.
