Заседание окончилось. Регент и граф Песавольта моментально исчезли из кабинета. Глиссельда с Киггсом тут же склонились друг к другу, планируя, как лучше всего начать совет в полдень. Принцесса смущенно улыбнулась кузену.
– Ты был прав: Нинис и Самсам плохо восприняли новости. Я надеялась, что смогу все сделать как надо, но следовало все-таки поговорить с ними отдельно. Злорадствуй, если хочешь.
– Вовсе нет, – сказал Киггс мягко. – Инстинкт тебя не подвел. В конце концов они бы все равно узнали о полудраконах и обвинили нас в двуличности. Они остынут.
Я пялилась на затылок принца так, будто это могло помочь мне понять, свыкся он сам с этой мыслью или нет. Судя по его нежеланию смотреть на меня, ответ был отрицательным. Я оторвала взгляд и оставила их обсуждать стратегии.
Отец ждал меня в коридоре, скрестив руки на груди и беспокойно переводя взгляд. Увидев меня, он протянул руку. Я взяла ее в свою, и мы постояли в тишине.
– Прости, – сказал он наконец. – Я жил в этой тюрьме так долго, что… Вдруг почувствовал, что больше не могу этого выносить.
Я сжала его ладонь и отпустила.
– Ты просто сделал то, что я сама собиралась сделать. Что теперь? Что бывает в гильдии адвокатов с адвокатами, которые нарушают закон? – У него была жена и еще четверо детей. Я не решилась открыто спросить, лишатся ли они кормильца.
Он безрадостно улыбнулся.
– Я шестнадцать лет строил свою защиту.
– Простите, – раздалось слева от меня, и мы, обернувшись, увидели Комонота. Он кашлянул и потер подбородок унизанной драгоценностями ладонью. – Так это ты… тот… тот человек, с которым сбежала безымянная… то есть Линн, дочь Имланна?
Папа сухо поклонился.
Комонот подошел ближе, осторожно, будто кошка.
– Она бросила дом, свой народ, свои исследования, все. Ради тебя. – Своими толстыми пальцами он ощупал папино лицо: левую щеку, правую, нос, подбородок. Мой отец терпел все это с каменным видом.
– Что ты такое? – произнес ардмагар неожиданно резко. – Не маньяк-извращенец. На севере тебя знают как бесстрастного истолкователя соглашения, тебе это известно? Ты защищал драконов в суде, когда никто другой за это не брался. Не думай, что мы не заметили. И все же именно ты увел одну из наших дочерей.
– Я не знал, – хрипло выдавил отец.
– Да, но она-то знала. – Комонот озадаченно положил ладонь на отцову лысеющую макушку. – Что же она в тебе видела? И почему этого не вижу я?
Папа высвободился, поклонился и пошел прочь. На одно мимолетное мгновение в его печально опущенных плечах мне открылось то, чего не сумел заметить Комонот: ядро порядочности; тяжесть, которую он так долго носил в себе; бесконечные попытки поступать правильно среди последствий необратимого зла; скорбящего мужа и испуганного отца; того, кто написал все эти песни о любви. Впервые я по-настоящему поняла.
Комонота, казалось, не удивило поспешное бегство отца. Он взял меня под руку и громко прошептал мне на ухо, как маленький ребенок:
– Твой дядя сейчас в лазарете семинарии.
У меня отвисла челюсть.
– Он что, перекинулся?
Ардмагар пожал плечами.
– Не желал подпускать к себе врачей-сааров. Кажется, он считает, что они тут же стали бы копаться у него в мозгу. В любом случае, завтра его здесь уже не будет.
Я отстранилась.
– Базинд увезет его на иссечение?
Комонот облизал пухлые губы, как будто, чтобы понять мою горечь, ему нужно было попробовать ее на вкус.
– Вовсе нет. Я помиловал Орму… хотя, конечно, цензоры не станут подчиняться приказам изгнанного ардмагара. В полночь Эскар его увезет, и даже мне неизвестно куда. Возможно, вы еще очень долго не увидитесь.
– Не говорите мне, что вы теперь оправдываете эмоциональные извращения!
В его остром взгляде блеснул ум, которого я раньше не замечала.
– Не оправдываю, но, возможно, теперь лучше понимаю скрытые нюансы. Я думал, что знаю, чему нам, драконам, следует учиться, а чему нет, но теперь мне очевидно, что моя позиция устарела. В своих суждениях я окаменел так же, как те старые генералы, что украли мою страну.
Ардмагар потянулся к моей руке, поднял ее и положил себе на шею. Я попыталась освободиться, но он крепко сжал ее и сказал:
– Поскольку я сомневаюсь, что ты согласишься укусить меня за загривок, пусть это означает, что я признаю тебя моей наставницей. Я буду слушать и, если сумею, учиться.
– Я постараюсь быть достойной вашего уважения, – всплыли из глубин коробки с воспоминаниями слова моей матери. Мне показалось, что нужно добавить еще кое-что от себя: – И я постараюсь ценить ваши усилия, даже если у вас не выйдет.
– Хорошо сказано, – кивнул он, отпуская меня. – Теперь иди. Скажи своему дяде, что любишь его. Ты ведь любишь его, правильно?
– Да, – сказала я вдруг охрипшим голосом.
– Иди. И еще, Серафина! – крикнул он мне вслед: – Я сожалею о том, что случилось с твоей матерью. Мне так кажется. – Он указал себе на живот. – Здесь, да? Это здесь чувствуют?
Я присела в реверансе и поспешила прочь.
