Я вернулась к себе вздремнуть, но совсем недолго, чтобы было полно времени переодеться в парадное платье, темно-бордовое, расшитое черным. Я добавила к нему белый кушак в память о принце Руфусе. Потом попыталась красиво уложить волосы, потому что комментарии Глиссельды меня задели, несколько раз переделывала, но ничего удовлетворительного все равно не вышло. Из чистой безысходности я так и оставила их распущенными, надев красивые серьги в качестве компенсации, если вдруг кому-то нашлось бы до этого дело. Украшений у меня было немного. Я даже подумала заколоть волосы сережкой, которую мне дал Орма – получилось бы интересно, да и люди бы не узнали – но кто-нибудь из саарантраи мог заметить работу квига. Я оставила ее в своей комнате.
Мы готовили приветственный концерт больше месяца, но масштаб зрелища все равно меня поразил. Быть может, все производит более сильное впечатление в свете сотен свечей или это благодарная аудитория придает выступлениям какой-то шарм, не знаю, но какая-то магия, видно, была разлита в воздухе, потому что все шло хорошо. Никто не опоздал, не свалился больной, не упал со сцены, а если кто-то и сбивался на неверную ноту, то продолжал играть так бодро, что она звучала верной.
Вот в чем секрет успешного представления: уверенность. Правильная нота, сыгранная робко, все равно просвистит мимо, но играй смело – и никто в тебе не усомнится. Если вы верите, что в искусстве есть истина – а я верю – то тревожно думать, насколько мастерство исполнения похоже на ложь. Может быть, ложь сама по себе – вид искусства. Я думаю об этом больше, чем следовало бы.
Ардмагар во время концерта сидел в середине первого ряда, сверкал глазами и внимательно слушал. Я подглядывала из-за кулис во время соло Гантарда на шалмее, пытаясь увязать выражение лица Комонота с той лекцией в Высоком гнезде. Для того, кто так убежден в токсичности человеческих эмоций, у него был что-то слишком радостный вид.
Глиссельда сидела подле него в качестве украшения, ее мать расположилась с другой стороны. Тут же были и королева, и дама Окра, и Виридиус, но Киггса я не заметила, пока не посмотрела в самый конец зала. Он стоял у дальней стены, переговариваясь со стражниками, одним глазом следя за концертом, другим – за охраной. Работа была хлопотная, судя по выражению его лица.
Себя я в программу не поставила, поэтому занималась только тем, что напоминала следующим по списку готовиться и слушала выступления из-за кулис.
Пока играл квартет сакбутов, обнаружилось, что никто не ожидает своей очереди. Я посмотрела в расписание: следующим был Ларс. Он должен был играть на бину – инструменте вроде волынки, но поменьше и поблагозвучней. У меня упало сердце; сегодня мне Ларс вообще ни разу на глаза не попадался. Я торопливо бросилась совать нос во все по очереди чуланы, в которых мы устроили гримерки.
Честно говоря, я ожидала, что их будут использовать просто для разогрева, а не для собственно переодеваний. Один из лютнистов, когда я отдернула занавеску, заорал так, будто обнаружил квига в собственной постели.
Дальше по коридору из-за последней занавеси послышались напряженные голоса. Я осторожно приблизилась, не желая снова застать кого-нибудь врасплох, и узнала в одном из говоривших Ларса. Я протянула руку, чтобы отвести ткань в сторону, но вдруг заколебалась. Голос его звучал сердито, говорил он по-самсамски. Шагнув вплотную, я напрягла слух. Мои познания в самсамском давно запылились, да он мне никогда особенно и не давался.
Вторым собеседником оказался, что неудивительно, граф Апсиг.
– Ты за мной следишь! – Остальное я не поняла.
Ларс категорически отрицал:
– Никогда! Я здесь… – Что-то невнятное. – … ради флейты и моего инструмента. – А, точно. Он же слышал мою игру во сне.
Йозеф долго ругался, потом упомянул «флейту безумия», что мне показалась очень забавным выражением. Сапоги графа стучали по полу – он сердито шагал из угла в угол. В его голосе вдруг появилась мольба:
– Никто не должен узнать, что ты такое!
– А вы? – сказал Ларс. – Что вы будете делать, если они узнают, что вы такое?
Йозеф рявкнул что-то, что я не поняла, потом раздался стук, а следом – грохот. Я отдернула занавеску. Граф стоял спиной ко мне; Ларс растянулся на полу в куче футляров от инструментов. Услышав шелест занавески, Апсиг развернулся и впечатал меня в стену. На мгновение мы все замерли: Йозеф держал меня за плечи, тяжело дыша, а я пыталась вдохнуть обратно воздух, который он выбил у меня из легких.
Он резко отпустил меня и принялся одергивать кружевные манжеты, оправдываясь:
– Я же говорил вам не водиться с ним! Что мне сделать, чтобы вы поняли, что он опасен?
– Это вы опасны.
У него вытянулось лицо.
– Госпожа концертмейстер, я всего лишь…
– …избивали моего волынщика? Колотили меня о стену? – Я тряхнула головой. – Вы вычеркнуты из программы. Забирайте инструмент и уходите.
Он провел дрожащей рукой по светлым волосам.
– Вы шутите.
– Если вам угодно, я приведу Люциана Киггса, и можете объясняться с ним.
