Не так уж это было смешно, но все же у меня поприбавилось смелости – хватило на то, чтобы развязать и задрать рукав.
На три удара сердца Ларс застыл на месте, а потом нежно потянулся к моей руке, осторожно, почти благоговейно держа ее в своих огромных ладонях, будто в колыбели; провел пальцем по изогнутой полосе чешуи.
– А, – выдохнул он. – Теперь фсе понятно.
Ох, мне бы хотелось разделить с ним это чувство! Хотелось так сильно, что по щекам покатились слезы. Лицо его снова стало отрешенным. Мне подумалось было, что он сердится, но я тут же поняла, что ошиблась, потому что оказалась заключена в костедробительное объятие. Мы стояли так очень долго. Слава Небесам, никто не зашел – сплетни бы потом гуляли по дворцу не один месяц.
Ведь случайный прохожий не услышал бы, как огромный детина в черном шепчет мне в ухо:
– Сестерляйн!
Сестренка.
Исполнение «Зеркального гимна» прошло гладко. Слушатели у меня за спиной поднялись со своих мест, некоторые подпевали. Мне удалось держать разумный темп, хотя я не уделяла дирижированию должного внимания.
В голове снова и снова прокручивался разговор с Ларсом: то, как он назвал меня сестрой, и то, что последовало за этим.
– Как ты связан с Йозефом? – спросила я его. – Что между вами происходит и чем я могу помочь?
– Не понимаю, о чем речь. – Взгляд его вдруг стал холодным. – Я не гофорил ничего плохого про Йозефа.
– Ну, нет, мне не говорил. – Я не отступила. – Но ты не можешь отрицать…
– Могу. И буту. Не нато больше о нем, граусляйн.
И с этими словами он унесся прочь.
Музыка окружила и затопила меня, снимая тяжесть с сердца и помогая прийти в себя. Хор прогремел последние две строчки:
И благодати светлый дар велик —
В нас видит отраженье Неба лик.
Я тепло улыбнулась своим певчим, и со всех сторон мне ответило полсотни улыбок.
Хор ушел со сцены, настало время музыкантов. Моя смена окончилась, и я теперь вольна была танцевать столько, сколько пожелаю – то есть ровно один раз. Со стороны Киггса очень милосердно было выбрать павану, которая в основном состояла из торжественной ходьбы по кругу.
С этим я могла справиться.
Слуги сновали туда-сюда, отодвигая к стенам стулья и скамейки, переставляя канделябры, раздавая напитки. Меня и саму одолела страшная жажда – сцена высасывает все соки. Я добралась до фуршета, стоявшего в дальнем углу, и оказалась прямо позади ардмагара. Тот помпезно объяснял виночерпию:
– Да, наши ученые и дипломаты не пьют одурманивающих напитков, но это скорее не правило, а совет, уступка вашему народу, который склонен впадать в паранойю при одной мысли о том, что дракон может потерять контроль над собой. Драконы, как и вы, обладают разной чувствительностью. Если относиться к делу сознательно, вот как я, можно и выпить немного вина без всякого вреда.
Когда он взял поданный ему кубок, глаза у него блестели; он глядел вокруг с таким видом, будто все в зале было сделано из золота. Другие гости, яркие, как маки, выстроились парами в предвкушении танцев. Симфонисты закончили настраиваться, и по залу разнесся теплый первый аккорд.
– Я сорок лет не принимал человеческого облика, – сказал ардмагар. Вздрогнув, я осознала, что реплика была обращена ко мне. Он повертел кубок в толстых пальцах и посмотрел на меня искоса хитрым взглядом. – Забыл, каково это, даже насколько ваши чувства отличаются от наших. Зрение и обоняние удручающе слабы, но острота остальных это компенсирует.
Я сделала реверанс, не желая вступать с ним в разговор. Вдруг еще какое-нибудь материнское воспоминание решит на меня наброситься. Но пока что жестяная коробка вела себя тихо.
Он не отставал:
– Для нас вся еда имеет привкус пепла, а чешуя притупляет чувствительность к прикосновениям. Слышим мы хорошо, но ваш слуховой нерв сообщается с каким-то эмоциональным центром – все ваши чувства ведут к эмоциям, что странно, но это в особенности… поэтому вы и занимаетесь музыкой, так? Она щекочет какой-то участок мозга?
От Ормы подобное непонимание я еще могла терпеть, но этот высокомерный старый саар меня дико раздражал.
– Наши мотивы не так однозначны.
Он махнул рукой и пренебрежительно фыркнул.
– Мы изучили искусство со всех мыслимых углов. В нем нет ничего рационального. В сухом остатке это просто еще одна форма самоудовлетворения.
Ардмагар проглотил вино и вернулся к созерцанию праздника. Словно ребенок, пораженный зрелищем, он буквально впитывал в себя развернувшийся вокруг пир чувственности: сладкие ароматы духов, пряную горечь вина, шелест танцевальной обуви, скрип смычков по струнам. Протянув руку, он коснулся зеленого шелкового платья прошуршавшей мимо графини. Слава Небесам, она этого не заметила.
