– Признаюсь, ардмагар меня шокировал, – сказала леди Коронги, осторожно похлопывая по уголкам рта платком, чтобы не размазать бордовые губы.
– Это не его вина, – отозвалась княгиня. – Он невысок, он споткнулся. Мое декольте оказалось поблизости.
Я попыталась представить, что произошло, и немедленно об этом пожалела.
– Он глупец, – продолжала леди Коронги, скривившись, будто ардмагар был кислым, прямо как ее физиономия. Но в следующий миг лукаво стрельнула глазами и сказала: – Каково же, интересно, разделить с одним из них постель?
– Кларисса! – Смех принцессы Дион напомнил мне о Глиссельде. – Теперь ты сама меня шокировала, бесстыдница. Ты же ненавидишь драконов!
Леди Коронги отвратительно усмехнулась.
– Я же не сказала – выйти замуж. Но ходят слухи…
У меня не было никакого намерения оставаться рядом и выяснять, какие ходят слухи. Я подошла поближе к столу напитков, но там окопался Йозеф.
– Мы, самсамцы – те из нас, кто хранит веру в сердце своем – не употребляем дьявольский напиток, – горько отчитывал он несчастного виночерпия. – Святой Абастер никогда этого не делал. И что же мне, плюнуть на его благословенный пример?
Я закатила глаза; мне и самой не особенно нравилось вино, но были более любезные способы попросить чашку чаю. Я нырнула обратно в толпу и, пробираясь через густой лес газовых вуалей и отороченных горностаевым мехом накидок, преодолела полпути до другого конца зала. Время проигрыша близилось к завершению, зазвучали начальные аккорды паваны. Настала пора присоединиться к танцующим, но красного дублета нигде не было видно.
– Вы отлично выглядите! – сказал Киггс прямо мне в ухо, заставив меня подскочить.
Я тупо захлопала глазами. На комплименты полагалось что-то отвечать, что-то, что нормальные люди говорили инстинктивно, но у меня сердце колотилось в ушах так оглушительно, что ничего не приходило на ум, и я сказала:
– Нет.
Он улыбнулся, видимо, потому что я выставила себя идиоткой, потом предложил мне руку и повел в самое сердце танца. Я не знала, как встать, и он поставил меня рядом с собой, подняв наши ладони на уровень плеч – начальная позиция.
– Ваш волынщик меня впечатлил, – сказал он, когда начался променад.
– Он не мой волынщик, – ответила я более раздраженным тоном, чем следовало бы, вспомнив насмешки Гантарда. – Он волынщик Виридиуса.
Мы прошлись налево, потом направо.
Киггс сказал:
– Я прекрасно знаю, кто он Виридиусу. Успокойте свою нечистую совесть. Ясно как день, что вы влюблены в другого.
Меня будто громом поразило.
– В каком смысле?
Он постучал себя по голове свободной рукой.
– Догадался. Не волнуйтесь. Я вас не осуждаю.
Не осуждает? В кого это он вообразил, что я влюбилась? Мне хотелось знать, но не настолько, чтобы сознательно продолжать обсуждать себя, когда можно было сменить тему.
– Давно вы знаете графа Апсига?
Мы описали неторопливый круг с правой руки, Киггс поднял брови.
– Он здесь уже года два. – Принц вгляделся в мое лицо. – Почему вы спрашиваете?
Я махнула рукой в сторону других танцоров в нашем кругу. Йозеф чернел дублетом всего в двух парах от нас.
– Он мешает жить волынщику Виридиуса. Я поймала его, когда он колотил беднягу в раздевалке.
– Когда Йозеф только появился у нас, я проверил его биографию, – сказал Киггс, ведя меня в па-де-Сегош, когда круг повернул вспять. – Он первый за три поколения Апсигов выполз из своих гор, его род считался вымершим, и мне, естественно, стало любопытно.
– Вам? Любопытно? – изумилась я. – Даже не верится.
Он наградил мою наглость ухмылкой.
– Получается, его бабка была последней в роду, а он восстановил имя. Еще в Самсаме ходят слухи, что у него есть незаконный сводный брат. Так что Ларс в итоге может оказаться не просто одним из его крепостных.
Я нахмурилась. Если Ларс был не каким-то там безымянным полудраконом, а воплощением позора всего рода, это объясняло враждебность Йозефа. И все же я не могла избавиться от ощущения, что все еще запутанней, чем кажется.
Киггс что-то говорил, и я снова сосредоточила внимание на нем.
– Они в Самсаме очень сурово судят незаконные связи. Здесь в основном достается несчастному бастарду, там мучается вся семья. Самсамцы славятся приверженностью святому Витту.
– «Грехи твоя горят в веках бессчетных»? – рискнула предположить я.
– «И путь потомков присно осияют», именно так. Очень к месту!
Он снова повел меня вокруг себя; глаза у него так блестели, что мне вспомнился принц Руфус. Киггс наклонился и добавил проникновенно:
– Я понимаю, что вы проводите исследование на эту тему, но не рекомендовал бы спрашивать Ларса, каково это – быть бастардом.
Я в изумлении уставилась ему в лицо. Он тихо рассмеялся, а потом смеялись уже мы оба, и вдруг что-то изменилось. Ощущение было такое, будто я смотрела на мир через промасленный пергамент или закопченное стекло, и вдруг его резко отдернули прочь. Все стало очень четким и ярким, музыка взорвалась в ушах во всем своем величии; мы были недвижны, и все в зале вращалось вокруг нас, а Киггс был в самом центре – и смеялся.
