— За то, что вернул меня к жизни.
И черт меня подери, если это не самые сладкие слова, которые я когда-либо слышал.
— Я бросила все, когда Райан умер. Отгородилась от любви, от опасности, от всего, что могло причинить мне боль. Я едва существовала. А теперь я знаю, что больше не могу так жить. Ты открыл мне на это глаза, Данте. Ты так много отнял у меня, но так много дал взамен.
Я опускаю руку на подлокотник кресла, пальцами судорожно сжимая мягкую кожу.
— Крепко держись за эту мысль в ближайшие недели и месяцы, — грубо говорю я. — Я единственный, кто может сделать для тебя еще больше.
— Неужели?
Она закатывает глаза от моего собственничества, и я снова бросаюсь вперед, хватаю ее за подбородок большим и указательным пальцами и дергаю вверх.
— Осторожнее, мой ангел. Твои акты неповиновения приведут только к тому, что я наклоню тебя над этим сиденьем и снова трахну. И мне все равно, что у тебя там все ноет.
— И все же я здесь, все еще полностью одета? — мягко насмехается Ив. — Мне лучше освежить свои навыки неповиновения, прежде чем мы снова встретимся.
Я облизываю губы и смотрю вниз на единственную женщину, которую вижу; единственную женщину, у которой в руках вся власть надо мной, и единственную, кто когда-либо будет.
— Серьезно, Ив? Ты хочешь сыграть в эту игру?
Боже, мне нравится развращать моего ангела.
Мне нравится чувствовать, как ее тело дрожит от желания под моими прикосновениями.
— Я сыграю в любую игру, в которую ты захочешь, Данте, — выдыхает она, ее зрачки расширяются от вожделения. — И я буду любить каждую грязную, пошлую минуту этого.
И мои губы, и мой член дергаются одновременно.
— Тогда я с нетерпением жду момента, когда смогу назначить тебе наказание.
Ив улыбается мне, и я чувствую, как таю и скольжу, как лавина, вниз, в неизвестном направлении. Теперь мой член упирается в молнию джинсов. Я ничего так не хочу, как скользнуть в нее и трахнуть жестко во второй раз за сегодня. Вместо этого я снова веду борьбу между своим голодом и своей совестью. Если бы я действительно заботился о ней, я бы позволил ей вернуться в Америку и никогда не возобновлял бы контакты, но я слишком эгоистичный человек, чтобы пойти на такую жертву.
Я отпускаю ее подбородок и провожу пальцем по гладкой щеке. Такая нежная и невинная…
«Моя», — яростно думаю я.
— Как бы я ни аплодировал этой вновь обретенной жажде к жизни, Ив, мне нужно, чтобы ты держалась подальше от неприятностей. Носи мой нож у своего сердца. Ты будешь находиться под наблюдением круглосуточно. Если Эмилио хотя бы вздохнет в твою сторону…
— Полагаю, тогда это означает, что никаких свиданий, — ее улыбка становится шире, и я решаю что придать больше блеска ее глазам станет моей жизненной миссией.
— Нет, если только ты не хочешь, чтобы их смерть была на твоей совести.
Мгновение мы смотрим друг на друга, застыв во времени. Наши лица всего в нескольких сантиметрах друг от друга, когда я запоминаю каждую ямочку и изгиб. Я борюсь со всеми своими инстинктами, чтобы отпустить ее. Могут пройти месяцы, годы, прежде чем мы снова увидимся, но не будет и секунды, когда я не буду думать о ней; молча поклоняться ей издалека; трахать ее снова и снова в своих снах.
Я должен оставить ее. Мне нужно делать то, что я обязан делать, сколько бы времени это ни заняло. Мне нужно снова обезопасить ее, я многим обязан ее семье.
Громко выдыхая, я наклоняюсь и оставляю последнюю дорожку поцелуев от одного уголка ее рта до другого, а затем заставляю себя отстраниться. Но когда делаю это, чувствую опустошение от горя. Без нее я буду жалкой оболочкой человека. Ив Миллер, со всем своим ангельским светом и силой, ушла и заявила свои права на то, что осталось от почерневшего пепла моего сердца.
Я выпрямляюсь и быстро иду к выходу, мои эмоции находятся в состоянии буйного потока. Прежде чем сойти с борта, я не могу не оглянуться на нее в последний раз. Моя решимость почти рушится, когда я вижу, как моя собственная боль отражается на ее идеальном лице. Это зрелище одновременно убивает и излечивает меня. Я сделал это. Я взял ее, заставил желать меня, и теперь я освобождаю ее.
Именно это решение будет мучить меня в течение долгих, одиноких месяцев впереди.
— О боже, я не могу, я не могу этого сделать. Снимите меня с этого пони, это все равно что оседлать гору! — я бросаю поводья и прикрываю глаза ладонью.
Анна смеется и успокаивающе похлопывает меня по бедру.
— Да ладно тебе, он же карлик. Я обещаю, что не отпущу его, пока ты не скажешь, что все в порядке
— Я тебе не верю. Ты умирала от желания увидеть, как я приземляюсь на задницу, еще с детского сада.
Подруга снова смеется.
— Ну, я бы не сказала, что это совсем так… Так приятно видеть тебя снова в седле, Иви, — тихо добавляет она.
Ее голос приобрел тот хрипловатый, ласковый тон, который говорит мне, что она скучала по старой Ив так же сильно, как и я за последние пять лет.
Приятно вернуться.
Я опускаю взгляд на свою другую руку, ту, которой сжимаю прядь жестких черных волос, принадлежащих толстому пони по имени Руфус.