– А вот это вам понравится. Письмо от моего дорогого кузена Фукье-Тенвиля. – Камиль разглядывал превосходный почерк родственника. – Юлит, подхалимствует, унижается, «дражайший, бесценный Камиль», юлит, юлит, юлит… «выборы министров-патриотов… мне известна их репутация, но едва ли моя репутация известна им…».
– Мне, например, она известна, – сказал Дантон. – Полезный малый. Делает, как велят.
– «Льщу себя надеждой, что вы замолвите словечко перед министром юстиции и найдете для меня подходящую должность… как вам известно, я не слишком богат и вынужден содержать большую семью…» Так-то. – Он бросил письмо перед Дантоном. – Ходатайствую за моего покорного слугу Антуана Фукье-Тенвиля. В семье его считают превосходным адвокатом. Возьмите его на службу, если пожелаете.
Дантон поднял письмо и рассмеялся:
– Какое подобострастие, Камиль! Только подумайте, три года назад он не ответил бы вам, который час!
– Вы правы. До падения Бастилии он знать меня не желал.
– Тем не менее, – заметил Дантон, читая письмо, – ваш кузен может сгодиться для трибунала, который мы учреждаем для устранения проигравших. Я подыщу ему местечко.
– А это что? – спросила Люсиль, показав на другую стопку.
– Эти льстивые. – Камиль махнул рукой. – Эти непристойные. – Он задержал взгляд на своей ладони – она казалась почти прозрачной. – А знаете, мне случалось передавать Мирабо такие письма. Он держал их в особой папке.
– Можно взглянуть? – спросил Фабр.
– После, – сказал Дантон. – Интересно, Робеспьер такие получает?
– Иногда. Морис Дюпле их отсеивает. Разумеется, его семейство – отличная мишень, есть где разыграться воображению. Дочери, двое молодых людей. Морис очень сердится. Кажется, часто пишут обо мне. Дюпле жалуется. Как будто я в силах на это повлиять.
– Робеспьеру следует жениться, – заметил Фабр.
– Не очень-то такое помогает. – Дантон с наигранным обожанием повернулся к жене. – Чем займешься сегодня, любовь моя?
Габриэль не ответила.
– Твое жизнелюбие безгранично, не так ли?
– Я скучаю по дому, – сказала Габриэль, глядя в скатерть. Ей не нравилось, что ее жизнь проходит на публике.
– Почему бы тебе не потратить немного денег? – предложил муж. – Отвлекись, сходи к портному или куда-нибудь еще.
– Я на четвертом месяце. Платья меня не волнуют.
– Не мучай ее, Жорж-Жак, – мягко сказала Люсиль.
Габриэль вздернула подбородок и одарила ее гневным взглядом.
– Я не нуждаюсь в твоей защите, мелкая шлюшка. – Она встала из-за стола. – Прошу прощения.
Все смотрели, как она выходит из столовой.
– Не обращай внимания, Лолотта, – сказал Дантон. – Она не в себе.
– У Габриэль темперамент сочинителей этих писем, – заметил Фабр. – Она видит все в мрачном свете.
Дантон придвинул письма Фабру:
– Удовлетворите ваше любопытство. Только унесите письма отсюда.
Отвесив Люсиль экстравагантный поклон, Фабр проворно покинул столовую.
– Ему не понравится, – сказал Дантон. – Даже для Фабра это слишком.
– Максу шлют брачные предложения, – неожиданно объявил Камиль. – По два-три в неделю. Он держит их в спальне, перевязанные ленточкой. Вы же знаете, он ничего не выбрасывает.
– Очередная ваша фантазия, – заметил Дантон.
– Нет, это правда! Он хранит их под матрацем.
– А вы откуда знаете? – подозрительно спросил Дантон.
Все расхохотались.
– Никому ни слова, – сказал Камиль, – иначе Макс поймет, что это пошло от меня.
В дверях возникла мрачная и напряженная Габриэль.
– Если вы закончили, я хотела бы срочно переговорить с мужем. Вы его отпустите?
Дантон встал.
– Сегодня можете считать министром юстиции себя, – сказал он Камилю, – пока я не разберусь с тем, что Габриэль именует «внешними сношениями». Иду, любовь моя, чего ты хочешь?
– Черт, – выругалась Люсиль, когда они вышли. – Шлюшка? Я?
– Она не хотела тебя обидеть. Она очень несчастна, очень растеряна.
– Можем ли мы ей помочь?
– Что ты предлагаешь?
Их руки соприкоснулись. Оба были намерены продолжать эту игру.
Союзники ступили на землю Франции.
– Парижу ничто не угрожает, – уверял Дантон Национальное собрание. – Настолько, что я перевез в свои комнаты на площади Пик малолетних сыновей и престарелую мать.
В саду Тюильри он встретился с гражданином Роланом, они прогулялись между деревьями. Зеленый пятнистый свет размывал лицо коллеги Дантона. Голос гражданина Ролана дрогнул:
– Думаю, пора уезжать. Правительство должно держаться вместе любой ценой. Если мы переберемся за Луару, то, когда Париж падет…
Дантон яростно обернулся к нему:
– Осторожнее, когда признаетесь, что решили бежать, Ролан, вас могут услышать. Ступайте прочь, старик. Если у вас не хватает духу сражаться, убирайтесь. Лично я с места не сдвинусь, Ролан, я остаюсь править. Париж падет, говорите? Никогда. Раньше мы его сожжем.
Знаете ли вы, как распространяются страхи? Дантон полагает, есть некий механизм, процесс, который запускается в головах или душах. Он надеется, что тот же механизм способен распространять храбрость. Он встанет в центре, и храбрость будет исходить от него.
Мадам Рекорден сидела в кресле с подголовником и обозревала великолепие дворца министра юстиции. Она фыркнула.
