Вокруг городских стен начали копать траншеи.
В первые недели в министерство часто захаживал доктор Марат. Он не считал нужным принимать ванну перед визитом, равно как и приходить в приемные часы. Ковыляя по галереям своей нервической походкой, он мог с презрением провозгласить: «Тоже мне! Министр, секретари!» – и оттолкнуть тех, кто пытался его остановить.
Этим утром два чиновника с перекошенными лицами возмущенно обсуждали что-то под дверью секретаря Демулена. Они и не подумали задерживать Марата. На лицах ясно читалось: «Так тебе и надо».
Самой невзрачной фигурой в огромном великолепном кабинете был его хозяин. Со стен смотрели потемневшие от жира и копоти портреты, мрачные лица министров под напудренными париками были почти неразличимы. Они равнодушно взирали на человека за столом, за которым некогда восседали сами: мы умерли, нам все равно. Казалось, не замечать Камиля не составляет им ровно никакого труда.
– Лонгви пал, – сказал Марат.
– Мне говорили. Принесли карту, потому что я понятия не имею, где что находится.
– На очереди Верден, – продолжил Марат. – Это случится в течение недели. – Он уселся напротив Камиля. – Что с вашими служащими? Стоят за дверью и что-то бормочут.
– Меня душит это место. Лучше бы я издавал газету.
В то время Марат издавал газету весьма необычным способом – высказывая свои мысли на плакатах, которые расклеивал по городу. Подобный стиль не требовал утонченности и неоспоримых доводов, заставляя, как говорил Марат, скупее выражать свои чувства. Он внимательно посмотрел на Камиля.
– Скоро нас пристрелят, дорогуша.
– Мне это приходило в голову.
– И что вы сделаете? Упадете убийцам в ноги и будете молить о пощаде?
– Полагаю, что да, – благоразумно ответил Камиль.
– Но ваша жизнь имеет цену. Моя тоже, хотя сомневаюсь, что многие с этим согласятся. У нас есть обязательства перед революцией. Герцог Брауншвейгский наступает. Что говорит Дантон? Наше положение отчаянное, но не безнадежное. Дантон не дурак, и у него есть основания надеяться. Но мне страшно, Камиль. Враги заявляют, что разорят город. Народ будет страдать, как не страдал ни разу в истории. Вы можете себе представить, какой будет месть роялистов?
Камиль потряс головой – мол, я стараюсь об этом не думать.
– Нам придется отдать Прованс и Артуа. Антуанетта восстановит свой статус. Попы вернутся. Младенцы в колыбелях ответят за деяния отцов и матерей. – Марат наклонился над столом, сгорбился, сощурил глаза, как когда выступал с трибуны в якобинском клубе. – Это будет бойня, избиение нации.
Камиль, положив локти на стол, смотрел на Марата, не понимая, к чему тот клонит.
– Я не знаю, как остановить продвижение врага, – сказал Марат. – Оставляю это Дантону и военным. Меня беспокоит город, предатели в его стенах, те, кто действует исподтишка, роялисты в заточении. Тюрьмы ненадежны – вы прекрасно знаете, мы разместили роялистов в монастырях и больницах, у нас нет ни места, где их запереть, ни способа их удержать.
– Жаль, что мы разрушили Бастилию, – заметил Камиль.
– А если они вырвутся на свободу? Нет, я не фантазирую – тюремное заключение по своей сути требует от узника некоего смирения, некоего согласия. А если они взбунтуются? Пока наши солдаты будут биться с врагами, оставив город на женщин, детей и политиков, аристократы, оказавшись на свободе, вскроют тайники с оружием…
– Тайники? Не говорите глупостей. Зачем, как вы думаете, Коммуна обыскивала дом за домом?
– Вы можете поклясться, что они ничего не упустили?
Камиль мотнул головой:
– Чего вы от нас хотите? Чтобы мы поубивали их в тюрьмах?
– Наконец-то, – сказал Марат. – Я думал, мы никогда к этому не придем.
– Вот так, хладнокровно?
– Как вам будет угодно.
– И вы сами это устроите, не так ли, Марат?
– Нет, это должно случиться стихийно. Страх рождает в людях ярость против врагов…
– Стихийно? – переспросил Камиль. – Что ж, весьма вероятно.
А ведь и впрямь, подумал он, есть город, над которым нависла неминуемая опасность, обозленное население, целое море бесполезной, ненависти, которое плещется в двери государственных учреждений и обрушивает на площади волну за волной – и есть жертвы, которые могут стать средоточием этой ненависти, изменники. С каждой минутой он все больше проникался словами Марата.
– Бросьте, – сказал Марат. – Мы оба знаем, как делаются такие дела.
– Мы уже начали готовить суды над роялистами, – сказал Камиль.
– Думаете, у нас есть в запасе два года? Месяц? Неделя?
– Нет. Я понимаю, о чем вы. Но, Марат, мы… мы на такое не подписывались. Это убийство, как ни крути.
– Уберите руки от лица. Лицемер. А чем, по-вашему, мы занимались в восемьдесят девятом? Убийство вас создало. Убийство вознесло вас туда, где вы сидите теперь. Убийство! Что такое убийство? Всего лишь слово.
– Я передам Дантону ваш совет.
– Да. И последуйте ему.
– Но Дантон его не одобрит.
– Пусть Дантон поступит, как знает. Это в любом случае произойдет. Либо мы будем, насколько возможно, управлять стихией, либо она вырвется из-под нашего контроля. Дантон может стать хозяином или слугой – что он выберет?
