– Но он потеряет доброе имя. Честь.
– О Камиль, – мягко промолвил Марат. – Честь Дантона! – Он покачал головой. – Мой бедный Камиль.
Камиль откинулся в кресле, глянул на потолок, на лица, смотрящие со стен. Глаза министров потускнели под слоем патины, белки пожелтели от времени. Были ли у них жены, дети? Испытывали ли они хоть какие-то чувства? Вздымались ли их ребра, билось ли сердце под вышитыми жилетами? Портреты смотрели на него, но не подавали никакого знака. Служащие отошли от двери. Он слушал тиканье часов, слушал, как утекают минуты.
– У людей нет чести, – сказал Марат. – Слишком дорогое удовольствие. Честь – это роскошь.
– А что, если другие министры его остановят?
– Другие? Помилуйте, какие другие? Эти евнухи?
– Дантону это не понравится.
– А ему и не должно нравиться, – вспылил Марат, – он просто должен понимать, что без этого не обойтись. Уверяю вас, Дантон справится – ситуация ясна даже ребенку. Понравится? По-вашему, мне это нравится?
Камиль не ответил.
Марат задумался:
– Ладно, я не прочь. Совсем не прочь.
Началась подготовка к выборам в Конвент. Кажется, что жизнь идет вперед. Пекут хлеб на завтрашний день, репетируют пьесы.
Люсиль забрала ребенка у кормилицы – вопли младенца оглашают роскошные комнаты под расписными потолками, среди бумаг и переплетенных в кожу законодательных актов, не знавших детского крика.
Верден пал первого сентября. От него до Парижа два дня пути.
Робеспьер думает о Мирабо, как тот говорил о себе, взмахивая рукой: «Мирабо сделает» или «граф Мирабо ответит вам», словно о герое пьесы, которую сам же и ставит. Теперь и он ощущает, как следят за ним чужие глаза: Робеспьер делает то-то. Или не делает. Робеспьер тихо сидит и наблюдает за тем, как наблюдают за ним.
Он отказался заседать в особом трибунале и заметил раздражение на лице Дантона: «Вы до сих пор выступаете против смертной казни, друг мой?» И все же сам Дантон был не чужд милосердия. Гражданина Сансона не нагружали работой. Казнили офицера Национальной гвардии – с применением нового механизма, а еще чиновника, ведавшего содержанием королевской семьи, зато пощадили некоего журналиста из аристократов. Камиль положил руки на усталые плечи Дантона и вкрадчиво заметил, что казнить журналистов – дурной прецедент. Дантон рассмеялся: «Как пожелаете. Отменить вердикт нельзя, поэтому откладывайте исполнение приговора. Мы легко потеряем человека в недрах судебной системы. Делайте, как считаете нужным, у вас на руках моя печать».
Другими словами, творился чистый произвол. Как заметил Фабр, человеческая жизнь зависела от хорошей памяти Камиля, который не забыл, как в восемьдесят девятом победил того самого журналиста в остроумии, и теперь желал проявить великодушие. Поэтому он пустил в ход свои уловки дешевой шлюхи и поднял настроение Дантону в конце трудного дня. (Этот секрет, сказал Фабр, Камиль мог бы с выгодой продать жене Дантона.) Тот случай разозлил Фабра. Не потому, что он ратовал за правосудие, думал Робеспьер, а потому, что не имел таких способов добиться своего. Почему только он, Робеспьер, понимает, что нельзя вертеть законом, как заблагорассудится? Эта история вызвала у него приступ гадливости, интеллектуальное содрогание, однако то были чувства из старой жизни, жизни до революции. Отныне правосудие прислуживает политике, иначе им не выжить. Однако его возмутило бы, призывай Дантон рубить головы, как этот дьявол Марат. Впрочем, Дантону скорее не хватало решительности – он легко сдавался на уговоры, и не только из уст Камиля.
Бриссо. Верньо. Бюзо. Кондорсе. Ролан. Снова Ролан и Бриссо. В снах Робеспьера они посмеивались, ждали, когда он угодит в ловушку. А Дантон не вмешивался…
Повсюду заговорщики. Почему, спрашивал себя Робеспьер, ибо был человеком разумным, почему он один их боится?
И отвечал себе: я боюсь того, чего боялся всегда. Есть внутренние заговорщики: сердце трепещет, голова трещит, желудок отказывается принимать пищу, а глаза не хотят воспринимать солнечный свет. За ними прячется главный заговорщик, сокровенная часть разума. Кошмары будят его в половине четвертого, и остается только лежать в безнадежной пародии на сон, пока не забрезжит рассвет.
Что замышляет этот внутренний заговорщик? Забыть про дела и почитать роман? Завести новых друзей, завоевать людские сердца? Но люди говорят, вы видели, что Робеспьер стал носить темные очки? Они определенно придают ему зловещий вид.
На Дантоне был алый сюртук. Он стоял перед Национальным собранием. Народ ликовал, некоторые плакали. Шум с галерей был слышен за рекой.
Он прекрасно владел своим раскатистым голосом: дышал, как учил Фабр. В голове независимо друг от друга текли два мысленных потока: планы развертывались, войска передислоцировались, осуществлялись дипломатические маневры. Мои генералы удержат их недели две, а потом (рассуждал Дантон сам с собой) я что-нибудь придумаю, продам им королеву, если они захотят купить ее, или мою матушку. Или сдамся. Или перережу себе глотку.
