Сердце бури полностью

– Вас признают его вдовой, – сказал он. – Никто в наши дни не станет цепляться к формальностям. Теперь все здесь ваше, его печатный станок и статьи для следующего выпуска газеты. Берегите их. Уверен, государство оплатит похороны.

На улице он оглянулся на освещенные окна, где деловито двигались силуэты доктора Дешама и его помощников. Пошел дождь, крупные теплые капли. Где-то вдали прогремел гром, вероятно, над Версалем. Толпа терпеливо стояла, плечом к плечу, в ожидании того, что случится дальше.

Церемонию похорон разработал Давид. Тело предстояло запечатать в свинцовый гроб и поместить в большой саркофаг пурпурного порфира из коллекции античных древностей Лувра. Однако для похоронной процессии тело решили нести на катафалке, укутанное трехцветным флагом (предварительно ткань намочили в спирте). Обнаженная рука, которую пришили от трупа посохраннее, держала лавровый венок. Юные девы в белом с кипарисовыми ветвями окружали катафалк.

За девами следовал Конвент, клубы, народ. Процессия началась в пять пополудни, завершилась после полуночи, при свете факелов. Марата похоронили так, как он предпочитал жить, под землей, в склепе под каменными плитами за железной оградой.

Его сердце забальзамировали отдельно и поместили в урну. Патриоты из клуба кордельеров унесли ее, чтобы сохранить на веки вечные, пока стоит мир. «Священное сердце Марата!» – вопили люди.

Поведение Робеспьера на похоронах привлекло внимание одного наблюдателя. Он держался так, утверждал свидетель, словно провожает усопшего в мусорную яму.

Двадцать пятое июля. Дантон грузно упал в кресло, запрокинул голову и громко расхохотался. Луиза вздрогнула, она вечно беспокоилась из-за мебели, а он всегда уверял, что у них достаточно денег на новую.

– В день, когда я вышел из комитета, я стал свидетелем небывалого события – Фабр д’Эглантин лишился дара речи. – Дантон был навеселе, он то и дело тянулся через стол, чтобы потискать ручку молодой жены. – До сих пор не в себе, Фабр?

– Нет-нет, – рассеянно ответил Фабр. – Хотя никому не пожелаю заседать в комитете вместе с Сен-Жюстом. К тому же вы говорите, что избрали Робера Ленде, а он стойкий патриот, которому мы можем доверять. И Эро, нашего друга…

– Не слышу убежденности в вашем голосе. Послушайте, Фабр, я Дантон, вы когда-нибудь это усвоите? Комитет может нуждаться во мне, а не я в нем. А теперь позвольте мне провозгласить тост за себя, раз никто другой не удосужился. За меня – новоизбранного председателя Конвента! – Он отсалютовал бокалом Луизе. – И еще тост. За моего друга генерала Вестерманна, пусть он сокрушит вандейских мятежников!

Ему повезло, подумала Луиза, вернуть Вестерманна во главу армии, а тому повезло, что он на свободе.

– За священное сердце Марата, – сказал Дантон.

Луиза бросила на него сердитый взгляд.

– Прости, любовь моя, я не хотел богохульствовать, просто повторил то, что болтает на улицах одураченная толпа. Зачем это было нужно Жиронде? Ему и так недолго оставалось. А если эта сучка и впрямь действовала по собственному разумению, разве это не очередное доказательство, что женщины начисто лишены политического чутья? Ей следовали убить меня или Робеспьера.

Не говори так, взмолилась Луиза. Впрочем, она с трудом представляла себе, как можно проткнуть кухонным ножом эти слои жира и мышц. Дантон опустил глаза.

– Камиль, одна капля ваших чернил ценнее всей крови Марата.

Дантон снова наполнил бокалы. Выпьет еще бутылку, подумала Луиза, и сразу уснет.

– И за свободу, – сказал Дантон. – Поднимайте бокал, генерал.

– За свободу, – с чувством подхватил генерал Дийон. – Чтобы мы подольше ею наслаждались, если вы меня понимаете.

Двадцать шестое июля. Робеспьер сидел, склонив голову, зажав руки между коленями, – воплощенное страдание.

– Вы же меня понимаете? – спросил он. – Я всегда этого избегал, всегда отказывался от постов.

– Понимаю, – сказал Камиль. После вчерашнего у него болела голова. – Но ситуация изменилась.

– Послушайте. – У Робеспьера появился нервный тик; говоря, он часто прерывался и прижимал руку к щеке, чтобы унять подергивание. – Разумеется, сильная центральная власть… когда враги наступают по всем фронтам… Вы знаете, я всегда защищал комитет, никогда не сомневался в его полезности…

– Довольно оправдываться. Вас избрали, это не преступление.

– А еще фракции… мне следовало сказать Эбер, Жак Ру, которые не хотят, чтобы у Франции было сильное правительство. Они пользуются естественным недовольством народных масс и вредят чем могут. Они предлагают меры, которые нельзя назвать иначе, чем ультрареволюционными, меры, которые пугают и раздражают приличных людей. Они создают революции сомнительную репутацию. Губят ее своим чрезмерным рвением. Поэтому я называю их агентами врага. – Он снова поднес руку к лицу. – Дантону не следовало быть таким хронически беспечным!

– Определенно, он не придает комитету той важности, какую видите в нем вы.