Очереди у хлебных лавок проявляли нетерпение. Хлеб был дешев, но его не хватало, к тому же он становился все хуже. Депутат от монтаньяров Шабо поспорил с Робеспьером о новой конституции, размахивая документом прямо перед его лицом.
– Конституция не искоренила нищету в республике! Она не дала хлеб всем нуждающимся!
Робеспьер застыл. Больше всего он хотел дать хлеб всем нуждающимся. Всякую другую цель можно устранить. А ведь эта цель простая, достижимая? Однако он не мог за нее взяться, поскольку каждый день мешали срочные мелкие проблемы. Робеспьер сказал:
– Хотел бы я навеки искоренить бедность. Но приходится действовать в пределах возможного.
– Выходит, комитет с той властью, которой мы его наделили…
– Вы наделили комитет некоторой властью и взвалили на него множество проблем, вы засыпали нас вопросами, которые мы не можем решить. В частности, вы поручили нам собрать армию по призыву. Вы требуете от комитета невозможного, а сами завидуете его власти. Если бы я совершил чудо умножения хлебов и рыб, вы заявили бы, что я превысил полномочия. – Робеспьер говорил громко, чтобы его слышали все. – Если хлеба не хватает, вините английскую блокаду. Вините заговорщиков.
Он вышел. Робеспьер никогда не жаловал депутата Шабо. Он старался не раздражаться оттого, что тот, по общему мнению, похож на индюка: в красных пятнах, раздувающийся, напыщенный. Когда-то Шабо был капуцинским монахом. Трудно вообразить, что он соблюдал обеты: бедность, целомудрие. Они с депутатом Жюльеном входили в комитет, которому поручили положить конец спекуляциям. Поручи вору поймать вора, думал Робеспьера, но, к несчастью, Жюльен был другом Дантона. Он вспомнил воображаемое яйцо в узких ладонях Камиля. Говорили, что Шабо собирается жениться. Его невеста была еврейкой, сестрой банкиров по фамилии Фрей. Утверждали, что это подлинная фамилия и что они сбежали во Францию от Габсбургов. После свадьбы Шабо станет богачом.
– Вы в принципе не любите иностранцев, – сказал ему Камиль.
– Не худший принцип, если мы воюем со всей остальной Европой. Что они забыли в Париже, все эти англичане, австрийцы, испанцы? Думаю, состоят на службе у наших врагов. Мне говорят, они деловые люди. Интересно, какие именно делишки они здесь проворачивают? Чего ради им ошиваться в Париже, где деньги – ничего не стоящие бумажки, а всем заправляют санкюлоты? В городе, где прачки устанавливают цену на мыло?
– А вы как думаете?
– Я думаю, они шпионы и саботажники.
– Вы же не разбираетесь в финансах?
– Нет. Я не могу разбираться во всем без исключения.
– Иногда на ухудшении ситуации можно нагреть руки.
– В правительстве за финансы отвечает Камбон. Пусть объяснит мне. Не забыть ему напомнить.
– Но вы уже составили свое мнение. И полагаю, вы согласитесь задерживать их как подозрительных.
– Они подданные вражеских государств.
– Пусть так, но этим дело не ограничится. Всякий закон об интернировании есть отступление от правосудия.
– Вы должны понимать…
– Я понимаю, – сказал Камиль. – Национальная безопасность, чрезвычайные меры. Вы не можете обвинить меня в том, что я когда-либо проявлял мягкость к нашим противникам. Мое сердце ни разу не дрогнуло, и кстати, почему затягивают суд над людьми Бриссо? Но ради чего воевать с европейскими тиранами и самим уподобляться тиранам? Ради чего это все?
– Камиль, это не тирания – та власть, которой мы обладаем, мы можем никогда ею не воспользоваться или воспользоваться всего на несколько месяцев. Цель – самосохранение, наше выживание как нации. Вы говорите, ваше сердце ни разу не дрогнуло, а мое дрогнуло, и не раз. Считаете меня кровожадным? Я думал, вы не сомневаетесь в моей способности поступать правильно.
– В вас я не сомневаюсь, но сумеете ли вы контролировать комитет, или вы для них только прикрытие?
– Как я буду их контролировать? – Он развел руками. – Я не диктатор.
– Вы изображаете удивление, – заметил Камиль. – Но если не вы его контролируете, значит Сен-Жюст водит вас за нос. Я хочу лишь напомнить вам: нельзя ослаблять хватку. И если я решу, что установилась тирания, я не замедлю вам об этом сказать. У меня есть право.
Как видите, революционное варево сгустилось и стало горчить: министрами теперь бывшие писари и старые друзья, которым не нужно объяснять дважды. До сентября трибунал вынес обвинительные приговоры лишь тридцати шести обвиняемым из двухсот шестидесяти, но пропорция начинает меняться. Проблемы все глубже, людей все меньше, и выжившим начинает казаться, что они знают друг друга много лет.
Камиль сознавал, что этим летом сделал неверный шаг – Артура Дийона надо было отдать революционному правосудию. С другой стороны, он показал свою власть. Но теперь, когда по утрам становилось свежее, дрова заготавливали на зиму, а бледное солнце препарировало тонкие, как бумага, листья в публичных садах, он ощущал, что остался в одиночестве. Без всякой цели он оставил в бумагах следующее замечание:
