Сердце бури полностью

– Шарля-Алексиса казнили. Валазе на моих глазах закололся кинжалом.

– Я слышал. До меня доходили новости. Но довольно об этом. Расскажите мне о Шабо и его людях.

– Шабо и двух его приятелей изгнали из Конвента. Они под арестом. Депутат Жюльен сбежал. Вадье задает вопросы.

– Вадье, сейчас? Какие вопросы?

Глава Комитета общей безопасности славился тем, что мог выбить признание из любого подозреваемого. Люди прозвали его «инквизитором». Ему было около шестидесяти, длинное желтое лицо, длинные желтые узловатые руки.

– О вас. О Фабре и вашем приятеле Лакруа.

Маленькая печальная исповедь Фабра лежала у Дантона в кармане. Фабру конец… хотя сам он об этом еще не догадывается. Да, он собственной рукой внес дополнение в правительственный документ, и документ был издан с этим дополнением. А потом чья-то рука снова внесла дополнение в дополнение… Даже думать об этом было утомительно. Вероятно, можно обвинить Фабра в подделке документов – обычном уголовном преступлении, а не в чем посерьезнее. Судя по всему, Робеспьер понятия не имеет, что происходит.

Дантон вслушался в слова Камиля.

– Вадье решил, что нашел способ копнуть под вас, Жорж. Я бегаю от Фабра. Полицейский комитет занялся Шабо. Разумеется, он разоблачал заговор. Сказал, что притворился пособником, чтобы докопаться до корней. Никто ему не поверил. Фабру поручили составить отчет об этом деле.

– Об Ост-Индской компании? Фабру?

Все превращается в полный абсурд, подумал Дантон.

– И о его политической подоплеке. Робеспьера не волнуют махинации на бирже, ему важно знать, кто за ними стоит и откуда идут указания.

– Но почему Шабо не выдал Фабра – что ему стоило заявить, что Фабр с самого начала был с ним в одной шайке?

– А что ему это даст? Ну арестовали бы обоих. Поэтому Шабо молчал, надеясь на благодарность Фабра, надеясь, что тот обелит его в своем отчете. Еще одна сделка, только и всего.

– Шабо действительно верит, что Фабру удастся остаться незапятнанным?

– Они надеются, что вы воспользуетесь своим влиянием, чтобы его выгородить.

– Ну и дела, – промолвил Дантон.

– А сейчас все еще хуже. Шабо донес на Фабра и остальных – единственное спасение, что никто ему не верит. Вадье допросил меня.

– Вас? А не много ли он о себе возомнил?

– О, все было по-дружески. Беседа двух патриотов. Он сказал: гражданин, никому и в голову не придет заподозрить вас в махинациях, но, возможно, вы где-то сплутовали? Мол, расскажите сразу, и у вас полегчает на душе.

– И что вы им сказали?

– Немного. Я расширил глаза: о чем вы, я сплутовал? В тот день мое заикание было особенно сильным. Я постоянно упоминал в разговоре Макса. Больше всего Вадье боится его разозлить. Он понимает, что, если на меня надавить, я нажалуюсь Робеспьеру.

– Вы поступили правильно, – угрюмо проговорил Дантон. Впрочем, его проблема в другом – дело не в Фабре, дело в совести Камиля.

– Я лгу Робеспьеру, – сказал Камиль. – Точнее, недоговариваю. Разумеется, мне это не по душе. Это может помешать тому, что я задумал.

– Чему именно?

– Боюсь, есть новости и похуже. Эбер заявил, что Лакруа набил карманы в Бельгии, когда вы были там по поручению Конвента. Клянется, что у него есть доказательства. Он также убеждал якобинцев обратиться к Конвенту, чтобы отозвать Лакруа и Лежандра из Нормандии.

– В чем он обвиняет Лежандра?

– Он ваш друг, не правда ли? Я пошел к Робеспьеру и сказал, что мы должны остановить террор.

– Вы правда так сказали?

– Он ответил, я совершенно согласен. Разумеется, он ненавидит убийства, это мне потребовалось слишком много времени, чтобы прозреть… Я сказал ему, что Эбер захватил чересчур много власти. Окопался в военном министерстве и Коммуне, распространяет в войсках свою газету – и что Эбер никогда не откажется от террора. Это задело его гордость. Он сказал, если я хочу остановить террор, я его остановлю, даже если прежде слетит голова Эбера. Хорошо, ответил я, подумайте примерно сутки, а потом мы решим, с чего начать. Я вернулся домой и написал памфлет против Эбера.

– Вы ничему не учитесь?

– Простите?

– Вы же оплакивали Жиронду. Свое участие в ее разгроме.

– Но это же Эбер! – удивился Камиль. – Не сбивайте меня с толку. Эбер мешает остановить террор. Если мы убьем его, нам больше не придется убивать других. Впрочем, за сутки уверенность Робеспьера пошатнулась. Он занервничал, заколебался. Когда я вернулся, он сказал: «Эбер очень силен, и во многом он прав, к тому же он может быть очень полезен, если не давать ему полную волю».

Двуличный мелкий ублюдок, подумал Дантон, что он задумал?

– Он сказал: «Лучше достичь компромисса. Мы не хотим лишнего кровопролития». В кои-то веки я не отказался бы от поддержки Сен-Жюста. Я действительно поверил, что Макс готов при- слушаться, а затем… – Камиль сердито взмахнул рукой, – может быть, хотя бы Сен-Жюсту удастся подтолкнуть его к действию.