Многожён ревновал Хозяина к его делам потому, что сам хотел быть в центре его внимания. Он ныл и капризничал, желая, чтобы его баловали, и Хозяин, чтобы его утешить, начал приносить ему множество красивых вещей: широкие пляжные зонтики, отрезы шёлковой ткани, а однажды огромную книгу «История европейской живописи» с глянцевыми страницами.
Почти всё, что приносил ему Хозяин, было бесполезным, но Многожён понимал, что получает знаки хорошего отношения и испытывал нечто вроде благодарности.
Подаренными шёлковыми отрезами он обмотался и теперь был украшен широкими зелёными, алыми, красными, чёрными и жёлтыми лентами. Ему всегда нравилась пышная разноцветность, приличествующая хорошо ухоженному и материально обеспеченному принцу. Ему захотелось саблю, и не прошло и дня, как Хозяин приволок для него из дворца какого-то Саддама длинный клинок в золотых ножнах, после чего снова измерил Многожёна, расспросил его о самочувствии, похлопал по гулкому животу и исчез.
Будь на месте Хозяина кто-то другой, Многожён давно бы его возненавидел, но поскольку он хорошо помнил, что мощь Хозяина несоизмерима с его собственными силами, то ненависть, не успевая окрепнуть, засахаривалась у него внутри и превращалась в раболепие. В результате Хозяин для Многожёна становился чем-то вроде бога.
В шёлковых лентах и с саблей Многожён чувствовал себя вполне благоустроенным принцем, но у него появилась новая напасть: его голод теперь рос намного быстрее, чем тело. Этот странный голод постепенно наливался собственной волей и упрямством и даже, кажется, начинал приобретать собственные органы чувств.
Степь вокруг авианосца «Сучий потрох» была велика, и в ней копошилась жизнь, не обращающая внимания на то, что её новый владыка томится от недостатка корма. Голод тормошил Многожёна, призывая его к внимательности, и в конце концов заставил его различать, как вокруг бродит пригодная для поедания плоть.
Организмы передвигались по степи, подчиняясь бессмысленному туману из своих желаний, и не давали себя поймать. Это казалось Многожёну несправедливым, и он пожаловался на это Хозяину, который подробно расспросил Многожёна о том, что он видит, и долго выяснял, как именно он бы поедал ту или иную тварь, попадись она ему в руки.
– Стал бы ты, к примеру, есть червяков, Многожёнчик?
Многожён облизнулся.
– А что, их вредно кушать? – осторожно спросил он.
– Для тебя не вредно, – улыбнулся Хозяин. – Но расскажи, как именно ты бы съел червяка?
– У него мясо маленькое, – задумался Многожён. – Костей нет. Кажется, можно его сразу глотать.
Понимая, что его ответ наивен, он смущённо посмотрел на Хозяина и осторожно добавил:
– Я русский язык плохо знаю…
– Но согласись, дружок, ведь червяк – это не только мясо, ведь правда? – перебил его Хозяин.
Многожён пыхтел и сконфуженно покашливал. Хозяин вздохнул.
– Подумай, червяк – это мясо, которое спасается, чего-то боится. Оно хочет есть и жить. Есть в нём…
– Знаю! – догадался Многожён. – Это такой пар, Хозяин! Пар, похожий на туман, да?
– Ага, пар, – умилённо согласился Хозяин. – Пожалуй, что пар.
– Этот пар тоже можно кушать? – заинтересовался Многожён.
– Кушать, милый мой, можно всё, – внушительно объявил Хозяин.
Обуреваемый голодом Многожён заныл, что его больше всего интересует мясо, именно мяса ему не хватает, и то, что он не ел его очень давно, с тех пор как покинул гарнизон. Он даже всплакнул от жалости к самому себе, но Хозяин, снисходительно ущипнув его за фиолетовую щеку, сказал:
– Ты, дружок, пока ещё не узнал, что-такое настоящий голод. Но, думаю, скоро узнаешь. А теперь прощай, мне нужно на совещание.
Он подмигнул Многожёну, прыгнул в свою трещину в палубе, и Многожён остался один.
Этот разговор сильно возбудил его аппетит. Степь кишела пищей, до которой он не мог дотянуться.
– Оу! Вау! – заныл Многожён Шавкатович.
Ему хотелось разглядеть гарнизон, особенно ставший ему родным свинарник, но верёвка была слишком короткой, и он не мог подняться достаточно высоко.
Он скуки он сочинил начало дикой, древней песни, подобную которой мог бы спеть, пожалуй, сам Чингиз-хан:
– Я вишу на верёвке, на туго натянутой верёвке, и всё здесь моё. Мой голод больше, чем степь. Мой голод больше, чем небо.
Летящая по плоскому небу точка привлекла его внимание, и он заорал:
– Ко мне, бесполезный шайтан! Ты ничего не делаешь, когда я хочу жрать!
Парящий в высоте демон надменно не заметил беременного чёрной пустотой принца, и тогда приступ гнева, охвативший Многожёна, свил наконец давно вызревавшие в его чреве жгуты в ядовитый плод.
– Сюда давай! Сюда! – взревел Многожён Шавкатович.
Он замахал руками, засучил ногами, и такая власть была в его призыве, что демон подлетел и опустился на палубу, смиренно сложив крылья.
Многожён не отрывал от него сердитого взора.
– Мяса мне принеси! – заорал он. – Понял?
Демон злобно сверкнул глазами, но сдержался и даже вылепил из своей рожи подобие вежливой улыбки. Спустя некоторое время он и в самом деле приволок мясо – свежее, кровавое, с обрывками чешуи и шерсти.
