– Я и готовить умею! – закричала женщина. – Пельмени! Котлеты! Борщ!
Литвинов пошевелил усами.
– Котлеты… – протянул он. – Многие говорят, что умеют, а получается какая-то ерунда. Со свининой?
– Со свининкой, с говядинкой, с лучком, – заторопилась женщина. – С чем хотите, барин!
– Барин… – довольно ухмыльнулся Литвинов. – Породу не спрячешь.
Он вопросительно посмотрел на Наину Генриховну. Та пожала плечами.
– Говядины у нас нет – климат не тот, – сказал Литвинов. – Но мы, пожалуй, тебя испытаем.
Женщина закивала головой.
– А ты кто такой? – спросил Литвинов мужчину.
– Русским языком вам объясняю, я – академик Караханов! – сердито сказал тот. – Директор Института партийной истории.
Наина Генриховна критически его осмотрела. Сморщенный, седой, парализованный, а грозно шевелит чёрными бровями.
Литвинов прищурился.
– А мы и тебя проверим, – сказал он, отчего-то потирая руки.
Наина Генриховна удивлённо посмотрела на полковника.
– Я таких знаю, – зашептал ей Литвинов, – он с виду сухой, как карандаш, но вы удивитесь, сколько в нём энергии!
Он обрадовался, как ребёнок, увидавший игрушку, казалось, даже помолодел немного. Наина Генриховна невольно улыбнулась.
– Хорошо, Григорий Илларионович, делайте, как считаете нужным, – сказала она.
– Мы мигом! – говорил Литвинов. – Вы поразитесь, Наина Генриховна!
Он принялся отдавать приказы. Забе́гали солдаты. Вокруг Караханова расставили аппаратуру. Наина Генриховна наблюдала, не вмешиваясь. Ей было приятно, что Литвинов старается ради неё, причем не подлизывается, а искренне хочет удивить.
Караханов, подозрительно хмурясь, озирался на суету вокруг него.
– Давно вы стали директором? – спросила его Наина Генриховна.
– Меня ещё Сталин назначал, – гордо сказал Караханов.
Ему на запястье надели браслет с датчиками, а на лоб положили свинцовые пластины с ввинченными в них лампочками.
– У вас так давление меряют? – спросил он.
– Внутричерепное, – хмыкнул Литвинов.
Караханов нахмурил брови.
– Вы здесь главврач? – спросил он.
– Начальница, – скромно сказала Наина Генриховна.
– Реанимационное отделение оставляет желать лучшего, – раздражённо сказал Караханов. – Давление полагается мерить немедленно. И почему я должен лежать… с ней, – он покосился на Марфу Степановну. – Конечно, в нашей стране всякий труд почётен, но всё-таки я – руководящий работник… И потом она, извините, голая. Слухи пойдут.
– Непременно пойдут, – весело согласился Литвинов.
– При моей должности мне положена отдельная палата, – сказал Караханов.
Литвинов подмигнул Наине Генриховне.
– Положена – предоставим, – сказал он, щёлкая тумблером.
– Чего это там загудело? – подозрительно спросил Караханов. – И в голове у меня гудит…
– Что вы там рассказывали насчёт Сталина? – спросил его Литвинов.
Караханов выпятил нижнюю губу и сдвинул брови, пытаясь сосредоточиться.
– Мальчонкой я тогда был, лет семь, да, – проговорил он заплетающимся языком. – Зима стояла, холод жуткий… Стою я на посту с ружьём.
– Мальчонкой, в семь лет, на посту? – не поверила Наина Генриховна.
– Да, мальчонкой! – разъярился Караханов. – Да, на посту, на станции! Ружьё выше меня ростом.
– Он в транс входит, – шепнул Литвинов Наине Генриховне.
– Пять лет мне было, – настаивал Караханов. – Холод, голод, метель… Вдруг вижу – он!
– Сталин? – поинтересовался Литвинов.
– Ты, я вижу, совсем рехнулся! – рассвирепел Караханов. – Поезд! Летит свозь снег. Сквозь пургу.
– Ну-ну, – примирительно сказал Литвинов, поправляя натянувшийся проводок.
– Три года мне было, – сказал Караханов. – Махонький я был… словно грибок. Стою с ружьём, а он – летит!
– Поезд? – спросил Литвинов.
– Дур-рак! – рявкнул Караханов. – Сталин летит!
На его лбу зажглась одна лампочка.
– Видите, Наина Генриховна? – обрадовался Литвинов. – Пошла энергия.
– Для чего он нам, Григорий Илларионович? – спросила Наина Генриховна.
– Как для чего? – удивился Литвинов. – Да хотя бы гнома этого заменить, Сурикова. Из лифта.
– Какой вы хозяйственный, Григорий Илларионович! – похвалила его Наина Генриховна.
Литвинов приосанился.
– Я как увидел этого типа – сразу понял, что такого надолго хватит, – сказал он. – Жилистый и вредный – ему сносу не будет.
– Да, он крепкий, – поддакнула Наина Генриховна.
– Чего это вы там шепчетесь?! – зашипел Караханов. – Аспиранты хреновы. Известно ли вам, голубчики, что взятие станции Мамылово произошло под личным руководством маршала Люлюляпы?
На его лбу зажглась вторая лампочка.
– Патроны беречь! – разъярился Караханов. – Подпустить эту св-волочь поближе!
– Вояка, – ухмыльнулся Литвинов.
Караханов надрывался, выпучивая глаза.
– О-осколочным! Бронебойным! Гранатомётным! Прямой наводкой! Жбабамс! Пиу! Пиу!
Из его рта летели радужные брызги.
– Идёт энергия… – радовался Литвинов. – Видите?
Караханов оскалился на Литвинова.
– То-то лицо мне твоё знакомо! – зарычал он. – Вот я доложу, кому следует.
Но тут же зевнул и устало закрыл глаза.
– Уморился я что-то, – сказал он. – Потом с тобой разберусь.
Через секунду он захрапел, и лампочки на его лбу погасли.
– Как же так! – огорчился Литвинов. – И пяти минут не прошло, а он уже выдохся.
