– Три тополёчка, – сказал демон. – Квартира, дача, машина с шофёром. Три сына-красавца. Живи да радуйся. Но один заболел. Другой спился. А третий вырос сумасшедшим. А почему? Ты ведь всегда знал почему. И жена твоя знала.
Караханов всхлипнул.
– Я чувствовал … – сказал он.
– Потому что они дети – кого? – подсказал демон.
– Предателя! – выдохнул Караханов.
– И гордились они кем?
– Предателем! – застонал Караханов.
– И квартира, в которой они росли, и дача – это всё…
– Предателя! – плакал Караханов. – Я всю жизнь боялся, что они узнают.
– Они и не узнали, – ухмыльнулся демон. – Разве ты не слышал, что мечты сбываются? Один заболел. Другой спился.
– Третий вырос душевнобольным, – всхлипнул Караханов.
– Никто ничего не узнал, – сказал демон. – Три деревца.
– Тополёчка, – заплакал Караханов.
– Колик, Костик и Карик, – подсказывал демон.
Караханов завыл.
Демон, кряхтя, поднялся с его груди.
– Вот и славно, – сказал он, оборачиваясь к зрителям. – Не убирайте его. Я к нему ночью приду.
Ночью многие слышали Караханова. Он плакал и жаловался и то умолял демона слезть с его груди, то, наоборот, требовал, чтобы тот его окончательно раздавил. Только перед рассветом стало тихо.
– Безобразие, – сказал наутро Литвинов. – Можно было сначала оттащить его подальше от забора. Сотрудникам необходимо выспаться, чтобы подготовиться к новому рабочему дню.
Наина Генриховна внимательно на него посмотрела.
– Что за нелепая история у этого Караханова, – сказал Литвинов, отводя глаза.
Она покачала головой. Когда утихли крики, она пошла взглянуть на труп. Лицо Караханова было искажено. Кожа на его черепе высохла, волосы выпали, и ветер разметал клочья по соседним камням. Только брови Караханова остались на удивление густыми. Но не это удивило Наину Генриховну, а то, что тело было прикрыто старым мешком.
– Зачем вы его укрыли? – тихо спросила она Литвинова.
Тот потупился.
– Простите, – тихо сказал он.
– Да ведь не во мне дело! – гневно зашипела на него Наина Генриховна. – Если вас кто-нибудь видел…
– Сам не знаю, что на меня нашло, – оправдывался Литвинов. – Он мне напомнил одного человека…
Наина Генриховна вздохнула и покачала головой. Неожиданно для себя она протянула руку, чтобы дотронуться до Литвинова, но тут же её отдёрнула.
Нищий воняет мочой,
Город и воздух
Не принадлежат ему,
Ему неловко от того,
Что он вынужден дышать
Рядом со всеми.
Он поднял плечи,
Чтобы занимать меньше места.
Его стараются не видеть
И идут мимо.
Смиренный брат мой,
Махнувший на себя рукой,
Ты правдивее меня,
Ты похож на мою душу,
Пока ещё не смирившуюся.
Демидин сидел напротив тяжёлого и старомодного здания Федерального банка. Метрах в двухстах от него весело блестели два небоскрёба.
По тротуарам шли хорошо одетые люди, по присыпанным снегом дорогам шипели машины.
Демидин был здесь неуместным, но он теперь везде был чужим и неуместным, единственным на свете человеком, разделённым с собственным сердцем.
Сердце выбирало для него друзей, это оно дало ему любовь к стране, которой он так долго служил. Оно полюбило женщину, ставшую его женой. Оно жаждало делать открытия, хотело славы, ему нравились секреты и власть. Оно было наивным: жена предала Константина Сергеевича, а государственные секреты оказались плёнкой, под которой пучились Урские бездны.
Оно ошибалось, но не теряло надежды и оставалось зачаровано жизненной игрой, словно заглядевшийся на звёзды поэт. Оно наполняло жизнь Константина Сергеевича заботами и придавало всему смысл. Но теперь оно было невозможно далеко, а он сидел на снегу один, и в его груди было так пусто и холодно, что даже снег казался ему горячим.
– Люди! – шёпотом позвал Константин Сергеевич.
С его сердцем ещё будут экспериментировать. Когда-то он и сам не отказался бы от такой возможности. Он принёс бы его в лабораторию и пропустил бы через него ток, или поставил под пресс, или капнул бы на него соляной кислотой, чтобы проверить, не останутся ли на нём пятна.
Прошёл мимо дедушка с ребёнком. Затравленные, тоскливые глаза Константина Сергеевича встретились с сияющими глазами малыша. Чувства Демидина были так обострены одиночеством, что его на мгновение затопило доверчивое счастье незнакомой детской души.
Городской голубь старательно расклёвывал кусок хлеба. Шли мимо люди. По тонкому снегу метались оранжевые лучи.
В эти мгновения его отыскало хищное внимание Бафомёта. Константин Сергеевич был измучен своими бедами и не различил подкравшийся чуждый и злобный интерес. Бафомёт неторопливо исследовал Демидина, нащупывая слабые места, и в конце концов решил начать с личной драмы.
