– Она, конечно, умрёт? – спросила она с иронией. – На её могиле вырастут белые цветочки?
– Не знаю, – смутился Лель. – Только я понял, что, несмотря на то что она столько лет служила Черному Солнцу, в ней не было настоящей злобы. То есть я и раньше это знал, конечно, но не понимал, насколько это важно для Чёрного Солнца. И ему это ужасно не нравится.
– Какое значение какая-та деревенская девчонка может иметь для Чёрного Солнца? – напряжённо спросила Наина Генриховна.
– Огромное! – воскликнул Лель. – Всё дело в том, что оно должно зверски завидовать любой живой душе. Завидовать той полноте жизни, которую каждый человек несёт в себе, сам того не осознавая. Войны, болезни, власть для Чёрного Солнца только средства, чтобы добраться до главного сокровища. Нам, наверное, невозможно представить себе такие голод, зависть и ненависть. Вот ему попалась эта деревенская девочка – одна из многих и в то же время единственная, тёплая, яркая, живая, даже сияющая! Казалось, она ему подчинилась, но ведь она так и не отдала себя полностью. Ему необходимо окончательно загасить в ней это сияние. Помнишь, в моей сказке Чёрное Солнце вернуло ей красоту и молодость? Отчего-то я был уверен, что это случится, хотя не понимал почему…
– Для того чтобы лучше её использовать, – сказала Наина Генриховна. – От старухи было слишком мало проку.
Лель покачал головой.
– Нет, дело вовсе не в той работе, которую она выполняла. Она сама, её суть необходима Чёрному Солнцу. В плену, в подземной стране она всё-таки остаётся живой, не понимая, насколько она всё ещё свободна. Потому-то ей и была дана вторая молодость.
– Зачем?
– Чтобы потом всё разом отнять. Чёрное Солнце обрушит на неё всё сразу – унижение, старость, близкую смерть, чтобы наконец её сломать и уничтожить. Чтобы погасить в ней что-то, что ему кажется невыносимо живым.
Многожён пожирал людей почти ежедневно. Дисциплина в гарнизоне падала, и, если бы не обычное для Ура чувство безысходности, давно бы начался бунт. Группа солдат намеревалась убежать в степь с оружием, чтобы какое-то время продержаться там, охотясь на мелких животных. Многие думали, что лучше умереть от голода или даже стать жертвой демонов, чем оказаться в брюхе у Многожёна Шавкатовича.
По гарнизону ходили страшные слухи о том, что именно происходит в этом брюхе. Будто бы люди оказывались в вечно сужающейся норе, которая начиналась у Многожёна Шавкатовича в животе и продолжалась в таких глубинах, о которых лучше не думать.
Димитрий Димитриевич разработал целую процедуру принесения жертв. Обречённый – солдат, офицер или подсобный рабочий – являлся на плац заранее и томился, часами ожидая своей очереди.
Смысл этого ожидания состоял в том, что вечно голодному Многожёну Шавкатовичу приходилось сначала принюхиваться к страхам своей жертвы, а только потом её поедать. Тактика Димитрия Димитриевича сработала: стоящие в очереди обречённые и находящийся поблизости барак с перепуганными солдатами постепенно пробудили у Многожёна Шавкатовича вкус к психическим излучениям и он вскоре почуял аппетитные ручейки душевных энергий, пробивающиеся к нему с Земли, где о нём узнавало всё больше людей.
Художник, знакомый Воянинова, изобразил грядущую Евразийскую империю в виде бесконечной площади, застроенной множеством похожих на кремлёвские башен шоколадно-золотистых тонов. Над башнями горели багровые звёзды и летали звездолёты, а поверх всего парил циклопический Многожён Шавкатович в белом френче генералиссимуса.
Сектанты-историки из Пединститута считали Многожёна перерождением Ивана Грозного и сочиняли о нём баллады.
Пенсионерам рассказывали историю о том, как героического большевика Многожёна расстреляли белогвардейцы, но он был воскрешён секретными учёными по личному приказу товарища Сталина.
В Иране Многожёна Шавкатовича считали выдающимся террористом, наводящим ужас на американских империалистов и израильских сионистов.
В Израиле у Многожёна Шавкатовича тоже нашлись поклонники, объявившие его великим раввином и толкователем Гемары. Для издания о нём книги они даже взяли приличную ссуду в банке. Часть ссуды позднее была вложена в производство ромашкового чая, причём на упаковках предполагалось изобразить летящего Многожёна Шавкатовича. Книгу позже так и не издали, а вот производство чая расцвело, правда, вместо изображения Многожёна Шавкатовича на чайных упаковках оказались банальные ромашки.
