– Но поговорим о тебе, – сказал он, стараясь отдышаться и обмахиваясь панамкой. – Никто не отрицает твоих заслуг. Стаж, агентурная сеть, нестандартное мышление… Одних кагэбэшников у тебя полтора десятка?
Она кивнула.
– Демидин и его сердце – твои очевидные достижения, – он погрозил ей пальцем. – Но кто ты сама, Наинчик? Ты окружила себя целой оградой из своих успехов, но мы же знаем, что за ней ты не так уж и изменилась. За этой оградой мы найдём ту же женщину, которую мы когда-то завербовали.
«Там мы найдём девочку и её погибшую семью», – подумала Наина Генриховна. Эх, зря она выслушивала фантазии Леля…
– Ты заботишься о чепухе, – продолжал Димитрий Димитриевич. – О гарнизоне, о солдатах, которых всё равно истребят. Полковника своего ничтожного покрываешь и обнаруживаешь этим свою незрелость. Но тебе придётся делать выбор, Наинчик. Подумай о Многожёне. Вот с кого тебе следует брать пример.
Выбор, о котором предупреждал Димитрий Димитриевич, ей пришлось делать уже через несколько дней, когда Литвинов получил распоряжение приготовиться к прибытию на плац. Приказ был подписан самим Димитрием Димитриевичем.
Пока Наина Генриховна перечитывала свою копию, к ней пришёл Литвинов. Не дожидаясь приглашения, он рухнул в кресло и принялся тереть лоб.
– Я переговорю с Димитрием Димитриевичем, – сказала Наина Генриховна, но они оба понимали, что это бесполезно.
– Через сорок восемь часов, – дрожащим голосом сказал Литвинов. – Столько лет на мне гарнизон держался. Плац перекрасили… С демонами рабочие отношения…
«Если бы меня не сделали начальницей, его бы не тронули», – подумала Наина Генриховна.
Она посомневалась и всё-таки пошла к Димитрию Димитриевичу. Тот сразу стал холоден и неприступен.
– Подумай, прежде чем меня о чём-то просить, – сказал он, не дав ей раскрыть рта. – То, что твоя просьба никому не поможет, я тебе заранее обещаю. Но если ты уйдёшь молча, я, возможно, забуду о твоём визите.
Она повернулась, чтобы уйти.
– Стоять! – заорал вдруг он, и его глаза стали колючими и безумными. – Я забуду о твоём визите, если ты встанешь на четвереньки и стукнешься головой об пол.
Она наклонила голову, так, чтобы он не видел её взгляда, встала на четвереньки, ударила лбом об пол, поднялась и молча вышла. Она шла, сама не зная куда, пока не обнаружила, что находится в лаборатории.
«Это всё Лель, – думала она, настраивая приборы, – со своими дурацкими сказками».
Выхр звоу пын лебедясь
Умаула дынс топазом
Эво-эвое зын заувась
Лювэйне, уйре, алмазом.
У Воянинова всегда много пили, но не банально наклюкивались, как простые смертные, а как бы участвуя в тайной мистерии. Потребление алкоголя сопровождалось восхвалениями Дионису, Аполлону, Изиде, Ваалу и другим богам. Воянинов считал себя специалистом буквально по всем религиям, но Дионис ему был особенно симпатичен тем, что давал возможность рассматривать свинство как благородную мистерию.
О христианстве Воянинов вспоминать не любил, поскольку завидовал Иисусу Христу и не раз говорил ученикам, что уж он-то, Воянинов, если бы только захотел, сочинил бы религию получше и обошёлся бы без распятия и смерти на кресте.
Иногда его гости читали стихи или пели, чаще всего что-то вроде шансона или философской чернухи. Реже, в узком кругу доверенных учеников, пели нацистские военные марши. В те времена память о Великой Отечественной войне была ещё свежа и за пение фашистских песен перед неподготовленными людьми можно было запросто схлопотать по роже.
Воянинов часами болтал о философии, музыке, исчезнувших цивилизациях, алхимии, теории относительности, генетике, и его наглость, а также доверчивость его слушателей помогали ему производить сильное впечатление.
Почитатели верили каждому его слову, а ведь среди них было немало людей известных и неглупых.
Положение глубокомысленного гения обязывало Воянинова отказываться от некоторых мирских удовольствий. Например, когда один из родственников пригласил его в кондитерскую, Воянинов сначала согласился было, но потом испугался того, что его – культового писателя, мистика, философа, магистра, алхимика и так далее – кто-нибудь увидит покупающим банальные пончики.
К своим поклонникам и поклонницам он испытывал сложные чувства: он и презирал их, и нуждался в их лести, как в наркотике, и ненавидел их за то, что сам же их обманывал и оттого чувствовал себя одиноким. В то же время он полагал, что бог должен быть одиноким, а себя он совершенно серьёзно считал единственным ныне здравствующим богом.
По его мнению, человеку, прежде чем открыть в себе божество, необходимо было пройти через стадию чудовища. Эту стадию он сам уже многократно проходил – и в одиночестве, и в компании. Поэтому напивались и обкуривались у него старательно, до очумения. Кое-кто из его последователей довёл себя до белой горячки, а были и умершие от запоя.
