Поэтому с Сашей Перельштейном пришлось повозиться. Мнительный Саша заподозрил, что Коньков над ним подшучивает или, того хуже, подшучивает над раввином Зябликом-Школьником, и упёрся. Он поверил, что во всей этой истории что-то есть, только тогда, когда увидел авиабилеты. Но когда Коньков сказал Саше захватить с собой побольше магендавидов, Саша решил, что Коньков издевается над иудаизмом, и его снова пришлось успокаивать.
Когда Коньков поинтересовался, нет ли у иудеев какой-нибудь святой воды, которой можно было бы запастись, Саша сказал, что нет, и принялся описывать Конькову различные предметы иудейского культа с совершенно излишними подробностями. Коньков слушал минут тридцать, но потом затосковал и сказал, что ему пора на совещание.
За день до полёта группа собралась в полном составе.
– Повторяю задачу, – сказал Коньков. – Нам неизвестно, похищен ли Демидин, или он добровольно переметнулся к американцам. Известно, что он находится на крыше жилого дома в Нью-Йорке.
– Не верю, что он перешёл к американцам, – вставил Вова Понятых.
– Мы должны быть готовыми ко всему, – сказал Коньков. – Возможно, его удерживают насильно. Про похитителя известно, что он одет в костюм демона.
– Он псих и сумасшедший, – проницательно сказал Саша.
Коньков пожал плечами.
– Есть мнение, что похититель, если он похититель, а не сообщник Демидина, считает себя демоном и испугается освящённых предметов – например, крестиков.
– И магендавидов, – вставил Саша Перельштейн.
– Если он верующий еврей, – сказал Коньков, – тогда магендавидов.
Саша промолчал. Про себя он подумал, что ни один верующий еврей не сойдёт с ума настолько, чтобы оказаться на крыше в костюме демона, да ещё утащив с собой какого-то Демидина.
– А зачем нам освящать предметы? – вдруг спросил Вова Понятых. – Ведь достаточно, чтобы похититель думал, что предметы освящены.
– Приказано освятить всё, что освящается, – строго ответил Коньков. – Кстати, как это делается у иудеев?
– Раввин должен прочитать браху, то есть благословение, – сказал Саша.
– Вы можете это сделать? – спросил Коньков.
– Нет, что вы, – испугался Саша. – Я не раввин.
И он в который раз вспомнил про проклятые пельмени.
– А кто может? – спросил Коньков.
– Ну, например, Зяблик-Школьник.
Коньков не удержался от того, чтобы поддразнить Сашу.
– А он достаточно уважаемый раввин? – спросил он.
Саша сразу надулся.
– Рав Зяблик-Школьник – один из самых выдающихся людей нашего поколения, – холодно сказал он.
На самом деле он не сомневался, что Зяблик-Школьник – самый выдающийся человек поколения.
«А я – директор бродячего цирка, – с горечью подумал Коньков, – вооружённого водяными пистолетиками! Только бы никто об этом не узнал!»
Демон приволок дохлую мышь, но Демидин отказался её есть. В другое время демон заставил бы Демидина проглотить её вместе с костями, но он слишком ослаб от голода и его томили дурные предчувствия. Он и за мышью охотился только для того, чтобы отвлечься. В дальнейшем его ожидала встреча с новыми людьми, он предвидел их и его будущий страх, гнев, кровь, а дальше он ничего не мог предвидеть, и это его беспокоило больше всего. Враги строили планы, чтобы отнять его добычу, и кто-то уже был послан, чтобы разыскать его в Нью-Йорке.
– К нам придут гости, – сказал демон.
– Откуда ты знаешь? – спросил Демидин.
– Я – дух, – надменно сказал демон. – Мои возможности и великолепие для тебя непостижимы.
– Как по-венгерски «четырнадцать»? – спросил Демидин.
Демон немного подумал.
– Тизенниг, – сказал он.
– Правда, – удивился Демидин. – О чём я сейчас думаю?
– О траве и цветах, – ответил демон.
– Действительно, – удивился Демидин.
– Не забывай, что твоё будущее у меня вот здесь, – процедил демон.
Он далеко высунул язык и показал пальцем внутрь своей глотки.
– Здесь Константин Демидин окончательно удовлетворит своё научное любопытство, – сказал он, шамкая, и потом уже захлопнул пасть. – Допустим, я тебя отпущу и ты станешь академиком. Найдешь себе новую жену. А она тебе опять изменит.
Демидин молчал, понимая, что его дразнят.
– Дурак ты, – сказал демон. – Дур-рак. Состаришься. Талант твой выдохнется. Себе же, молодому, завидовать будешь. Хочешь, я расскажу тебе, что ты искал всю жизнь?
– Что? – заинтересовался Демидин.
– Тешил свою гордость. Вся твоя наука – мелочное, отвратительное самолюбие.
– Врёшь! – не выдержал Демидин.
Демон ухмыльнулся.
– В твоих мыслях это написано.
– Ведь не только в самолюбии дело, – сказал Демидин. – Когда вынашиваешь в себе истину, то сам её сначала не осознаёшь, но, кажется, умрёшь, если ты её не увидишь, а потом – раз, вспышка, и она вдруг перед тобой, и это такая красота…
– Понимаю, это как изнасилование, – глубокомысленно сказал демон.
– Совсем нет. Истина и без тебя прекрасна. Ты её не захватываешь, а открываешь. Мне кажется, она радуется, когда к ней приходят. Может быть, она живая?
– Что ты такое врёшь, сволочь! – разозлился демон.
Он забегал по крыше, сжимая и разжимая кулаки.
