– Ну, – выдыхает голос Теодра за моей спиной, его шепот в этой тишине столь же отчетлив, как крик. – Я определенно не ожидал такого.
– А вот я – да, – холодно говорит Мэйлин.
Взгляд моих глаз – двух кристаллических линз – привлекает движение. Я поднимаю голову и вижу морлета, пикирующего сверху. На его спине сидит Хэйл, ее глаза над странной маской в виде клюва округлились. Значит, она не угодила в волну резонанса. Я отмечаю этот факт без эмоций; это просто констатация того, что есть.
Хэйл заставляет своего морлета приземлиться чуть дальше по этой наклонной улице. Спешиваясь, она оборачивается и глядит на меня. Что она видит? Чудовище? Чудо? Она медленно поднимается по улице, огибая обращенных в камень трольдов. По мере приближения ее шаги замедляются, но она продолжает идти вперед, как бы ни дрожали ее ноги. Не дойдя до меня около десятка шагов, она падает на колени, смотрит на меня со смесью удивления и страха.
– Курспари-глур, – шепчет она. – Алмут тор Граканак.
Женщина Кристаллов.
Кулак Глубокой Тьмы.
Кровь, черная и зараженная, льется по рукояти моего меча, когда я глубоко вонзаю его в живот своего врага. Обезумевшие от вирулиума глаза округляются, перекошенное от ярости лицо почти прижимается к моему в мгновении странной близости, какую можно встретить только на поле боя. Теперь мы связаны так, как только могут быть связаны любые два живых существа здесь, в этом клубке жизни и смерти. Именно мое лицо эти глаза видят последним, пока свет в них мигает, сопротивляется и наконец угасает.
С первобытным ревом я выдергиваю из него свой меч. Ноксауриец падает к моим ногам, наше мгновение прошло. Тяжело дыша, я поворачиваюсь кругом, желая наброситься на новую добычу. Я оставил после себя целую просеку смерти, поле битвы усеяно телами тех, кого сразили я и мои воины. В конце концов, ноксаурийцы отдавали свои жизни задешево; такова природа принимаемой ими отравы. Свирепость, которую она внушает, делает самых рьяных солдат безрассудными. Мои ортоларок были более чем готовы воспользоваться этим преимуществом.
Я оглядываю поле. Кое-где еще остаются очаги битвы, но ночь прошла в нашу пользу. Линия копейщиков разбита, а оставшиеся ликорны-наездники попросту рассеялись после того, как их лидер исчез. Поморщившись, я стираю с глаза струйку крови. Черной крови, не моей.
Леди Парх топает ко мне, тоже пешая, как и я. Она выглядит мрачнее, чем когда-либо, во всем своем заляпанном кровью великолепии.
– Арук! – приветствует она.
Я киваю.
– Какие вести, леди Парх?
– Битва выиграна, но в городских развалинах еще остались хобгоблины.
Победа не будет полной, пока мы не разберемся с хобгоблинами, потому что они не дают подкреплениям пройти к цитадели.
– Возьмите группу добровольцев, – говорю я. – Не сомневаюсь, что многие из наших братьев и сестер изголодались по кишкам хобгоблинов.
Парх улыбается, словно пещерный дьявол. Возможно, я впервые вижу моего военного министра довольной. Это не такое зрелище, которое я захочу увидеть вновь; эта улыбка будет являться мне в кошмарах еще многие обороты цикла.
– А вы, Арук? – спрашивает она.
Я перевожу взгляд с нее на залатанные ворота цитадели. Я решил биться здесь, стать последней линией обороны между уязвимым местом цитадели и всяким ноксаурийцем, которому бы удалось прорваться через всадников на морлетах.
– Я поговорю с теми, кто внутри, – отвечаю я, – узнаю, какую помощь они могут предложить нашим раненым. Найдите Лур, если она еще жива, пусть она доложит мне о наших потерях.
Парх кивает и больше ни о чем не спрашивает, за что я ей благодарен. Внутри цитадели у меня есть еще одно дело, о котором она пока ничего не знает. И я как-то не готов объяснять ей, как моя прежняя нареченная оказалась здесь, на поле боя.
Пока что я и себе этого объяснить не могу.
– Мы остановили кровотечение, как внутреннее, так и наружное. А сотворенные магом Яланю мощные чары стазиса не дадут состоянию быстро ухудшиться. Помимо этого мы мало что можем предложить.
Принцесса Ильсевель лежит на длинном письменном столе, превратившемся в больничную койку, в комнате, поспешно переоборудованной из скриптория в лазарет. На ней больше нет того странного наряда ликорнов, она раздета, перевязана и накрыта одеялами из соображений скромности. С ее лица стерли боевую раскраску, хотя на висках и в глазных впадинах еще остались ее следы. Она выглядит такой хрупкой, лежа здесь. Как бледный призрак, вернувшийся с того света. А ведь, по сути, именно им она и является.
Как долго она останется по эту сторону своей могилы, пока не ясно.
Я вглядываюсь в ее лицо в тихом шоке. Ильсевель. Из всех людей! Эта женщина, которая должна была стать моей невестой. В последний раз я видел это лицо – этот суровый лоб, эти полные, но с опущенными книзу уголками губы – в ночь моей свадьбы. Я тогда считал, что занимаюсь любовью с ней.
