Вернувшись в отель, она расстелила на кровати свою покупку. Сняв джинсы и блузку, она впервые в жизни попробовала завернуться в лоунджи. Она начиналась от пупка и доходила ей до лодыжек. Джулия держала ее обеими руками, соображая, как она правильно завязывается. Наконец ей удалось обмотать ткань вокруг бедер. Но лоунджи болталась, и тогда она завязала избыток ткани в узел. Получилась толстая матерчатая колбаса, висевшая спереди. Джулия пробовала снова и снова. Ей понадобилось какое-то время, прежде чем лоунджи на ней стала выглядеть так, как на других женщинах.
Джулия подошла к зеркалу, оглядела себя. Повернулась налево, затем направо. Провела рукой по каштановым, до плеч волосам. Потом неуверенно надела майку. Майка подошла идеально, словно была сшита на заказ. Джулия смотрела на свое изменившееся отражение. Кем была женщина, глядевшая на нее из зеркала? Сестра? Подруга? Незнакомка?
Ткань лоунджи выглядела просто удивительно. Она плотно облегала худощавую фигуру Джулии, подчеркивая талию и грудь. Лоунджи и майка придавали ее движениям изящество, какого она не замечала у себя уже давно.
Наполовину бирманка.
Было ли у нее раньше ощущение этой половинчатости? Скорее всего, нет. Она считала себя американкой.
В частных школах Верхнего Ист-Сайда, где она училась, от одноклассниц ее отличали лишь темные глаза и светло-коричневая кожа. Родители подруг считали ее уроженкой Южной Европы; иные думали, что она дочь мексиканского или бразильского дипломата. Джулию почти никогда не спрашивали напрямую о ее происхождении. А если кто и спрашивал, она отвечала, что ее отец родом из Бирмы, не испытывая к отцовской родине никаких чувств. Страна, в которой он родился, никогда не играла какой-либо роли в жизни семьи Вин. Джулия ничего не знала о детских и подростковых годах отца, словно он пришел в мир сразу двадцатилетним, и это случилось в Нью-Йорке. Когда Джулия спрашивала о дедушке и бабушке с его стороны или бирманских дядях и тетях, он отвечал уклончиво, а то и вовсе отмалчивался. Если она упорствовала (так было в детстве), мать просто приказывала не докучать отцу вопросами. Происхождение отца оставалось тайной. Джулия выросла и постепенно утратила желание проникнуть в эту тайну. За все годы она ни разу не слышала, чтобы отец произнес хотя бы одну фразу по-бирмански. Друзей-бирманцев у него не было, да он и не стремился к обществу соотечественников.
Единственной связью отца с его прошлым были бирманские сказки и истории, которые он рассказывал ей перед сном. В воображении Джулии вставали монастыри и пагоды. Там были реки, где жили крокодилы, заживо пожиравшие принцев и принцесс. В небесах летали драконы. Но смерти там не было, поскольку умершего ожидало новое воплощение.
Страна сказок.
О чем думал отец, каждый вечер отправляясь вместе с Джулией в свое детство?
Только однажды она застала отца бледным, со слезами на глазах. Он сидел за кухонным столом, читая «Нью-Йорк таймс». Статья была помещена на первой полосе вместе с фотографией из Янгона. Студенты и монахи в бирманской столице протестовали против военного режима. Волнения охватили всю страну. Солдаты стреляли в демонстрантов, сотни, если не тысячи протестующих были убиты. Отец Джулии всегда отличался удивительной выдержкой. Увидев его столь возбужденным и расстроенным, Джулия так разволновалась сама, что быстро покинула кухню, словно ничего и не было.
Десять лет назад она впервые отправилась в Бирму. Она разыскивала бесследно исчезнувшего отца. Она искала его, а вовсе не свои корни.
Во время поездки она вообще не думала о себе как о наполовину бирманке.
Что вообще это могло означать? В чем заключалась ее бирманская половина, а в чем – американская? Это разделение этнического наследия казалось ей банальным, его двойственность никогда не влияла на ее жизнь.
Чем дольше Джулия смотрела на свое отражение в зеркале и думала об отце, тем более странно себя чувствовала. Увидел бы отец ее в лоунджи, покачал бы головой и засмеялся. Он всегда одевался элегантно. Носил костюмы, сшитые на заказ. На голове неизменная шляпа «борсалино», для каждого времени года своя. Джулия и представить не могла, чтобы отец хотя бы раз завернулся в лоунджи, которую здесь носили не только женщины, но и мужчины.
Возможно, лоунджи и подчеркивала ее фигуру, а шелк ручного ткачества был превосходен, но Джулии этот наряд подходил столь же мало, как и ее отцу. Это была чуждая ей одежда. Джулия ощущала себя участницей жалкого маскарада. Она не обладала врожденным изяществом женщин, встречавшихся ей на улице и на базаре. В сравнении с ними она чувствовала себя коренастой, неуклюжей, тяжеловесной.
Старик в бамбуковом кресле был прав. Она не ходила, а носилась.
Она тратила жизнь, лихорадочно мчась из одного места в другое.
В лоунджи так не побегаешь.
