Джулия почувствовала, как ее глаза наполняются слезами. Сложив письмо, она вернула его на ночной столик.
Ее первой реакцией на это письмо была слепая ярость.
Она обвиняла Тхар Тхара. Ей хотелось защититься. Никто еще не вел себя с ней подобным образом.
В то же утро она собрала вещи и уехала, не оставив ему даже короткой записки.
Но каждый раз, когда она перечитывала письмо, ее злость и досада уменьшались.
Через несколько недель она начала понимать, почему Тхар Тхар столь стремительно покинул монастырь, среди ночи, как беглец.
Тхар Тхар был вынужден написать эти строчки; у него не было иного выбора. Письмо ему диктовал страх: слово за словом, строка за строкой. Он был узником страха, от которого страдает каждый, кого однажды отвергли.
А кто среди влюбленных не был в подобном состоянии?
Она бы помогла ему преодолеть этот страх, это несомненно. Страх Тхар Тхара таял бы с каждым днем, проведенным с ней, с каждой ночью, пока не растаял бы совсем, как утренний туман, оставив лишь смутные воспоминания.
Однако перед этим ей пришлось одолеть собственный страх.
Мы встретились в чайной Мья Мьинт Моэ, где встречались почти всегда.
Я сидел на террасе, на своем обычном месте возле двери, ел жареный рис и болтал с хозяйкой.
Джулия героически сражалась со своими первыми фразами на бирманском. Она заказала кофе и суп, после чего села рядом со мной.
– Приятного аппетита, – пожелала мне она.
– Спасибо.
Она сделала глубокий вдох, откашлялась и объявила:
– Я приняла решение. Я поеду в Хсипо, к Тхар Тхару и детям.
– Когда?
– Завтра.
Ей понравился мой одобрительный кивок.
– Поискать тебе машину и водителя?
– Спасибо, не надо. Я поеду поездом. Ты со мной?
– Это вопрос или просьба?
– Вопрос.
– В таком случае мой ответ – «нет».
– Что? – поморщилась она.
– Я сказал «нет». Я останусь здесь.
– Почему? – удивленно, с заметным раздражением спросила Джулия.
– Потому что я считаю: вам необходимо побыть вдвоем. Не хочу путаться у вас под ногами.
– Ты бы и не путался! – возразила она. – Побыть вдвоем у нас так и так не получится. Рядом будут Моэ Моэ, Эй Эй и еще с десяток детей.
– Вот именно. И меньше всего тебе надо, чтобы к этой ораве добавился еще и твой старший брат.
– Чепуха!
Я доел последние зернышки риса, отодвинул тарелку на середину стола и вытер рот тыльной стороной ладони.
– Почему ты хочешь, чтобы я поехал с тобой?
– Потому что… потому что…
Она не желала высказывать вслух то, о чем думала.
Я терпеливо ждал.
– Потому что, когда ты со мной, мне намного спокойнее.
– В смысле безопасности пребывания в Хсипо или так тебе легче оставаться собой?
– Да, в этом смысле.
– Ты действительно настолько боишься?
– Да.
– Чего?
– Тхар Тхар может вовсе не обрадоваться моему появлению и снова скажет, чтобы я уезжала.
С этим ее страхом мне было не совладать.
– А если бы я попросила? – спросила Джулия.
– О чем?
– Поехать со мной.
– Тогда это была бы совсем другая история, – глубоко вздохнул я.
Наша машина почти бесшумно въехала в монастырский двор, где нас приветствовали два лающих пса. Здание монастыря было выстроено из дерева и стояло на сваях. Некогда впечатляющая постройка сейчас была обитаема лишь частично. Дощатая обшивка стен во многих местах отсутствовала. Металлическую крышу покрывала бурая ржавчина, неумолимо разъедавшая железо. Одно крыло здания наполовину обрушилось. К входу вела широкая лестница с покосившимися перилами.
В задней части двора, у сарая, послушник складывал дрова в поленницу. На поле, у кромки бамбуковой рощи, двое мальчишек играли в футбол.
Мы вышли из машины и попросили водителя обождать.
Первой нас увидела Моэ Моэ. Вывернув из-за угла с корзиной белья, она остановилась как вкопанная, не веря своим глазам. Потом испустила протяжный, пронзительный крик.
– Ты вернулась! – кричала через двор она. – Ты вернулась!
Послушник возле поленницы разогнул спину. Мальчишки позабыли про футбол и даже не полезли в кусты за мячом.
Вскоре все обитатели монастыря шумно радовались, встав полукругом. Однорукая Моэ Моэ прыгала от радости то на одной, то на другой ноге. Слепой Ко Аунг устремил на нас свои глаза, подернутые белесой пеленой. Прихромала Эй Эй, волоча негнущуюся ногу. Подошел глухой Ко Маунг, всегда понимавший, когда происходило что-то важное. Здесь же была и Соэ Соэ, утратившая ногу, но сохранившая свою застенчивую улыбку. Горбун Ко Лвин трясся от возбуждения, словно его одолела икота. Дети смотрели на гостей, а затем как по команде хором произнесли по-английски:
– Добро пожаловать!
Джулия нерешительно улыбнулась.
Вскоре на ступеньках показался Тхар Тхар. Их глаза встретились. Он вперился взглядом в Джулию, открыл рот, намереваясь что-то сказать, а затем молча повернулся и исчез в глубине молитвенного зала.
Джулия потянулась к моей руке. Она дрожала всем телом.
Тхар Тхар лихорадочно озирался по сторонам, словно здесь, в молитвенном зале, среди больших и маленьких статуй Будды, среди алтарей и чаш с приношениями было потаенное место, где он мог бы спрятаться.
Она вернулась. Ничего он не желал столь сильно и столь же сильно этого боялся.
