– Около двух лет. А ты чем занимаешься?
– Я в этом году оканчиваю Высшую школу экономики. Сразу после получения диплома мы с будущим мужем планируем переехать в Германию, у друга моего отца там фирма, и он предложил мне место бухгалтера.
– Вау! Это очень здорово! Я тоже мечтаю побывать в Европе. Но пока мои путешествия ограничиваются деревней, – хмыкнула я.
– А где у тебя деревня?
– В Курской области.
Мы медленным шагом брели ко входу, любуясь красотами парка.
– Тебе там нравится?
– Нет места роднее, честно, – не задумываясь ответила я. – И все же хотелось бы увидеть мир.
Оксана странно улыбнулась непривычно широкой улыбкой, затем посмотрела в сторону входа и подпрыгнула.
– Вот же он! Эй, Олег!
Олег? Я проследила за взглядом Оксаны. Нет! Да быть такого не может. Только не это. Боже, боже, боже!!!
Не сразу заметивший нас Красильников проталкивался сквозь толпу людей. Лицо усталое и грустное. Одет в белую джинсовку, зеленую футболку и серые брюки. Услышав повторный зов Оксаны, он поднял голову, натянул улыбку, а затем перевел взгляд на меня. Остановился как вкопанный, но на него налетел какой‐то дед, поэтому Алик сглотнул, нервно потеребил челку и подошел‐таки к нам.
– Олег, это Аглая, она будет нас фотографировать.
Оксана подвела Красильникова ко мне. Ее выжидающий взгляд намекал на то, что Алику следует поздороваться, протянуть руку, в общем, хоть как‐нибудь отреагировать, но мы только и могли, что смотреть друг другу в глаза разинув рты. Мой взгляд источал гневную боль, его – непонимание, сожаление, шок.
– Вы что, знакомы?
Либо Оксана была хреновой актрисой, либо прекрасно знала ответ на свой вопрос.
– Мы… мы виделись в деревне, – выдавил из себя Алик.
Стоило Алику открыть рот, как я осознала: происходящее – это не сон. Вот он, Красильников, стоит передо мной рядом со своей невестой. Будущей женой. Сутки назад он лежал в моих объятиях, и каждое его слово, каждое прикосновение выдавали истинную любовь, не выдуманную, не наигранную ради получения желаемого. Боль пронзила тело. Она не шла ни в какое сравнение с побоями дедушки, нападением Черного, нет, она медленно уничтожала меня изнутри. От этой боли не хотелось плакать или кричать, только умереть на месте, сию же секунду.
– Аглая хотела сфотографировать нас у яблонь… – нарушила молчание Оксана.
– З-знаете, извините, но я… мне что‐то нехорошо… Наверное, мор-роженое. Я… я верну предоплату и пришлю то, что успела сфотографировать. Простите.
На режиссерском факультете мы не раз изучали моменты в фильмах, когда ошарашенный новостями герой пробирается через толпы людей, не видя и не слыша ничего вокруг, только ощущая биение своего сердца и пульсирующую боль в висках. Оказывается, кадры отчетливо передавали его состояние, и вовсе оно не придуманное. Я пробиралась мимо туристов, мечтая влететь в вагон метро. Слезы градом сыпались на нагретый солнцем асфальт, кто‐то спросил, не нужна ли мне помощь, издали меня окликала Оксана. Я не оборачивалась. Не смела. Стоило мне снова взглянуть на их счастливую пару, как меня не станет, ничего не останется.
Как в тумане, я доехала до «Алексеевской». По пути к общаге обнаружила в руке упаковку салфеток, которую, видимо, мне всучил сосед по подземке в период моего безудержного плача. Звонки Красильникова я безжалостно сбрасывала, потом и вовсе отключила телефон, предварительно вернув Оксане сумму предоплаты.
Распахнув ногой дверь в нашу с Юлианой комнату, я медленно вошла внутрь. Тяжело дыша, собралась повесить джинсовку, но вид вешалки всколыхнул в памяти хрипловатый смех Алика, и я швырнула джинсовку на пол. Слезы текли беспрестанно, и ничто не могло их остановить. Горло саднило от желания вопить, руки тряслись от злости, пальцы сжимались в кулак. Тело было ракетой, которую вот-вот запустят в космос, и, как только раскаленный газ вышел из сопел, то есть нервы мои сдали, произошел пуск.
Ногой я снесла дверь шкафа, недавно починенную Аликом. Кулаками избила матрас скрипучей постели, раскидав все с поверхности прикроватной тумбы. Вазочка, в которой стояла на днях сорванная ветка цветущей черемухи, разбилась возле ног, окатив прохладной водой. На этом моя ярость не утихла: я долбила ногами по столу, разодрала в клочья бомбер, крича и пыхтя, злясь на неутихающие слезы. Выбившись из сил, я упала на пол, свернувшись калачиком в обнимку со старой черной футболкой Красильникова. В тот момент я не понимала, кого больше ненавижу, себя за наивность или Красильникова за то, что он нашел свою любовь за эти несчастные три года.
Но почему не сказал? Глупый вопрос. Я ведь специально избегала разговора на эту тему, подозревая правду. Наслаждалась каждой секундой, когда он принадлежал только мне. Но самое важное – он любит меня. Клянусь, его чувства, прикосновения, слова, взгляд: все это кричало о его искренней любви и муках выбора. Очевидно, выбрал он не меня. Или я просто не успела поставить его перед выбором.
