Сейчас, когда ребенок растет и уже прекрасно понимает, каким обычно бывает состав семьи, я уже сомневаюсь в своем решении. Всю жизнь я мечтала о собственной семье, мечтала, что уж мой‐то ребенок будет расти с любящим отцом, чего была лишена я. А теперь мое сердце разрывается каждый раз, когда чей‐нибудь отец с детской площадки включает Даню в игру со своим сынишкой.
Став матерью, в полной мере осознаешь незначительность всех проблем, казавшихся ранее глобальными и неразрешимыми. Однажды я рассмеялась вслух, вспомнив, что дедушкины домашние аресты казались мне концом света. Теперь меня заставляли нервничать лишь признаки простуды и температура у ребенка, а еще наличие заказов на фотосессии и денежных средств. Новые ботиночки, куртки, шапки, памперсы, детское питание – все это стало важнее моих душевных метаний.
Если вам показалось, что я сожалею о ребенке, вы не правы. Пожалуй, Даня – единственный человек на всем белом свете, который делает меня счастливой каждый день. Плохое настроение? Стоит ему улыбнуться, и оно улетучивается. Он стал моим мотором, кнопкой пуска, мотиватором и просто
Внутри у меня росла пустота. Я смотрела, как сын все больше становится похож на Красильникова, и рыдала ночами в подушку. И все же жизнь научила меня абстрагироваться, Красильников постепенно покидал мою голову, но только не сердце. Уже после рождения Дани со мной пытался завязать отношения знакомый оператор, Сашка, а еще администратор отеля, в котором у меня однажды проходила съемка. Я честно попробовала принять их ухаживания, но уже после первого поцелуя становилось ясно: я проклята, помечена Красильниковым.
– Аглая, – прошептал Вова, выводя меня из дремы. – Приехали.
Я разлепила глаза и посмотрела в окно: на крыльце дома на правой стороне была суета. Мама подгоняла бабушку Надю, дедушкин брат, дядя Боря, на повышенных тонах общался с водителем «газели», привезшим гроб с бабулей.
– Пусть Даня пока спит, вдруг снова ехать придется, – шепнула я Вове в ответ и вышла из машины.
– О, котя, доехали? Где мое солнышко? – Мама заглянула через мое плечо в поисках Дани. – Вовка, привет!
– Здрасьте, Олеся Викторовна! – кивнул Вова, потом обратился ко мне: – Куда Даника девать?
– У нас сейчас отпевание, может, пока отвезете его к Ане? Она ведь здесь? – предложила мама.
– Да, приехала вчера вечером. Хорошо, тогда, Вов, отвези Даню, пожалуйста, скажи Ане, что все самое нужное в большом красном пакете.
– Хорошо, Гайка. Тогда мы поехали. Увидимся… вечером.
Вова сочувственно оглядел нас с мамой, обнял меня и сел обратно в машину. Странное чувство охватило грудь – сколько бы мне ни было лет, для друзей детства я так и останусь Гайкой. И это подарило такое тепло вперемешку с ностальгией, что слезы на глаза навернулись.
Минивэн скрылся за лесом, а суматоха осталась. Все друг на друга кричали, опаздывая в церковь, и я уже мечтала, чтобы печальная церемония скорее завершилась. Я очень, очень любила прабабушку, но все это родственное шоу выносила с трудом. До церкви мы с мамой и Леней доехали на Фединой машине. Федя, как всегда, был лучиком света в этом бедламе. Он всю дорогу расспрашивал о Дане, работе и учебе, ни разу не затронув тему личной жизни. Одна из причин, по которой мне совершенно не хотелось присутствовать на слете родственников, – их любимые некорректные вопросы в лоб. Шептания, предположения – наверняка я уже прослыла у них юной лохушкой.
В церкви было душно, клубился кадильный дым, сильно и, как мне казалось, тяжело пахло ладаном. Стены были расписаны образами святых в полный рост, и я чувствовала себя некомфортно, будто меня осуждала целая толпа людей. Отпевание совершили быстро, после бабы Люси в очереди было еще двое покойников, и нас буквально выдворили из церкви. Мы проводили бабулю в последний путь на кладбище, положив ее покоиться рядом с дедушкой. Горе мое было не острым, не уничтожающим, скорее нежной скорбью.
Приняв соболезнования от многочисленной родни, мы двинулись в дом на правой стороне, где вовсю велась подготовка к поминкам. Надеюсь, когда умру я, никто не будет заморачиваться и слушать глупые фразы вроде: «Людмила покинула нас так неожиданно». Конечно, смерть человека в девяносто лет – нонсенс. Слышала бы их баба Люся, надавала бы по ушам.
