Сердце мглы полностью

Максим не знал, действительно ли монолит открывал знания, о которых говорили чавинцы, но, если цена за познание вселенной – одиночество, Максим отказывался платить и предпочитал невежество. Готов был идти навстречу миру, узнавать самые необычные его проявления, искать первичную материю, воплощённый хаос, мировую субстанцию, но хотел оглядываться и видеть, что не одинок. Хотел наслаждаться не итоговым познанием, а дорóгой к нему, пусть никогда и не добравшись до её конца. Хотел наслаждаться самыми обычными человеческими чувствами. Любить и ненавидеть, радоваться и горевать. Если эти чувства – обман, которым Наиукулус прикрылся от собственного знания… Что же, Максим предпочитал довериться богу-ягуару. Он придумал хорошее прикрытие. И даже если Максим в итоге останется один, растеряв друзей и любимых, даже если впоследствии разочаруется в своём выборе, сейчас он делал его со всей страстью, а остальное не имело значения. Зачем загадывать наперёд?

Джерри был прав. «Ты никогда не знаешь, какими будут последствия твоих поступков. Бессмысленно оглядываться на мораль, когда оцениваешь возможные последствия. На мораль можно оглядываться лишь перед тем, как совершить отдельно взятый поступок». И Максим отказался от невысказанного предложения однажды последовать за отцом. Нет, он пойдёт своей дорогой. Она в чём-то напомнит дорогу отца и всё же будет иной, будет дорогой Шустова-младшего.

Максим принял свой выбор, а следом принял выбор отца. Хотел сказать ему об этом. Не получалось подобрать слова, а потом отец неожиданно улыбнулся:

– Спасибо. Теперь я могу уйти.

Из глаз отца катились слёзы. Такие же прозрачные и сухие, как его тело. Они быстро терялись в седых волосах бороды, но оставленный ими след чуть блестел в морщинах преждевременно состарившегося лица.

– Хорошо, что мама тебя не видит, – промолвил Максим. – Она тебя до сих пор любит. Это мучает её и поддерживает одновременно. Я бы не хотел, чтобы она в тебе разочаровалась. Пусть помнит тебя таким, каким ты был раньше.

– Пусть помнит, – согласился отец.

– Те, кто не идут в сердце мглы, могут наслаждаться даже горькими воспоминаниями. Они…

Максим не договорил. Вдруг осознал, каким невыносимо тяжёлым был путь отца к монолиту. Какую боль ему пришлось вынести ради слабой, ничтожной надежды обрести mysterium tremendum. Понял и парадокс, заключённый в сердце мглы. «Сюда приходят те, кто любит жизнь больше всего. Они приносят свет любви в жертву». Максим раньше не задумывался, насколько ужасающей на деле становится подобная жертва. Всегда считал, что отец в одержимости никого и ничего по-настоящему не любил… Любил! Жену, сына, «Изиду». Любил саму жизнь и со страстью её постигал. Но сумел принести её в жертву.

– Ом амидэва хрих, – нараспев произнёс Шустов-старший и протянул Максиму свёрток выделанной кожи.

– Что это? – шёпотом спросил Максим.

– Салли съел карту из дневника Затрапезного.

– Салли? Ты про Сальникова? – оторопел Максим. – Что значит съел?

– Не страшно. Карта Затрапезного устарела. Ты бы не смог ею воспользоваться. Я нарисовал свою карту – путь, по которому мы с Гаспаром и Исабель добрались до Города Солнца. Всеми позабытый путь, где ты с друзьями пройдёшь вдали от теней. Но будь осторожен, остерегайся их патрулей. Они иногда расходятся на сотни километров от своих поселений. Отправная точка моей карты – северная ротонда на верхней кромке котловины. Там начинается горная тропа. Многие участки обвалились, но в целом ты разберёшь, куда и как идти. В конце концов достигнешь четырёх истуканов. Оттуда сам найдёшь дорогу до Омута крови.

– Хочешь спасти нас? – Максим принял свёрток из рук отца и, улыбнувшись, добавил: – Или хочешь оставить за собой надёжную путеводную нить?

Отец ответил улыбкой. Затем отвернулся к монолиту. Сбросил с себя лубяной плащ – обнажил тонкие белоснежные плечи. Взялся крючковатыми пальцами за кожаные завязки жилетки.

Максим отступил на шаг. Видел, как раздевается отец. Видел его бумажную кожу и проступавшие через неё кости. Увидел и его беспалую правую стопу.

Когда отец в последний раз вполоборота посмотрел на Максима, его глаза затянуло мутной плёнкой. Из носа вытекала прозрачная жидкость, напитывавшая усы и бороду, скрывавшая губы. Тело Шустова без одежды оказалось ещё более выцветшим, пергаментным, чем представлялось Максиму. Отец в самом деле напоминал живую мумию, но сумел отчётливо произнести, и его голос донёсся издалека, словно и не голос вовсе, а отзвуки ветра:

– Торопись. И тебе нечего опасаться неудачи.

Максим застыл, не зная, что сказать, и тут из скального коридора донёсся крик.

Аня, Дима и Покачалов вскочили на ноги. Скоробогатов, помедлив, тоже встал.

Кричала Лиза. И её голос приближался.