За четыре года отец сблизился с Шустовым. Они часто пропадали у него в кабинете. Отец пытался забыть маму. Всё равно не забывал, я видела это в его глазах, но Шустов со своими историями помогал ему держаться. Отец уже не так хорошо следил за холдингом. Начались убытки. Стоило Шустову указать на какой-нибудь памятник, отец тут же выкупал его – на аукционах или напрямую у владельца. Не жалел денег. К десятому году он лишился трети всего, чем обладал. Уж лучше так, чем в казино или… Я радовалась, что отец ожил. Он больше не избегал меня. Звал к себе в кабинет, чтобы показать какую-нибудь драгоценность, вроде золотых статуэток Дюрана. Или замысловатый гобелен братьев Лот, который мне казался уродским и… Картину Берга отец мне тоже показывал. Да, «Особняк на Пречистенке» раньше висел у него в кабинете. Там было многое из того, что они с Шустовым собрали со всего мира. А потом Сергей Владимирович расшифровал дневник. И выкрал карту.
Лиза, чуть сгорбившись, продолжала стоять напротив Ани. До бивака оставалось не больше десяти минут, и Лиза явно не торопилась возвращаться. Хотела закончить начатую историю. Упомянув дневник Затрапезного, опустила глаза. Принялась подковыривать последние шелушинки чёрного лака на ногтях. В интонациях её уставшего голоса, в утомлённой манере с редкими всплесками негодования Аня уловила скоробогатовские оттенки. Впервые подметила, что Лиза похожа на своего отца.
– Не спрашивай про дневник, – вздохнула она. – Мне тогда было пятнадцать, и отец не показывал мне расшифровку. Я всякое слышала, но сейчас… Всё равно мы оказались в тупике. Тут нет ни намёка на то, о чём писал Затрапезный. Главное, что дневник окончательно преобразил отца. Он будто сошёл с ума. У него появилась цель. Нечто, ради чего отдали жизнь плантатор дель Кампо и мануфактурщик Затрапезный. Они верили. Шустов верил. И отец поверил. Точнее, заставил себя поверить. Я радовалась за отца. И я благодарна Шустову за то, что он выкрал карту. Спросишь почему?
Аня повела плечами.
– Я знала, что рано или поздно отец разочаруется. Откроет карту, найдёт нужное место. Прилетит туда с экспедицией. Перероет всё. Ничего не найдёт. И разочаруется. Или найдёт. Но всё равно разочаруется. Рано или поздно история с Городом Солнца должна была закончиться. И я бы предпочла, чтобы поздно. Так и случилось. Карта пропала. Отец полмира перевернул в поисках Шустова. Не сдавался. И не забывал о нём ни на минуту. Грезил дневником Затрапезного, словно тот мог оправдать прожитые годы, и работу, и горе, которое он причинял людям, и смерть мамы… Думаю, в какой-то момент игра перестала быть игрой. Отец забыл, что когда-то заставил себя поверить в Город Солнца, – вёл себя так, будто никогда в нём не сомневался.
Отправил меня учиться в Саламанку. Сказал, что, вернувшись, я возглавлю благотворительный фонд мамы. Пока меня не было, продолжал искать Шустова, но постепенно всё как-то заглохло. Никаких следов. Сергей Владимирович испарился. Вместе с картой и с тем, что ему было известно. Отец тогда… Мне правда жаль и Сальникова, и Покачалова. И других. Поверь, жаль. Да и я многого не знала… Все эти пытки, убийства… А когда я вернулась из университета, отец уже потерял надежду. Вновь замкнулся. Общаться со мной не хотел. Я ведь… Я похожа на маму. Очень похожа. Поэтому начала всё это. – Лиза с грустной улыбкой дёрнула свою отросшую, но сохранившую намеренную небрежность чёлку. – Стриглась, одевалась, красилась в чёрное. Лишь бы не напоминать маму. Она… Мама так не ходила. И предпочитала светлое. И я предпочитала, пока… В общем, отец опять увял. Без Шустова его люди в поисках Города Солнца не продвинулись. Так, прикупили кое-какую мелочь из приходной книги.
– А потом Екатерина Васильевна выставила «Особняк», – прошептала Аня, – который твой папа подарил Сергею Владимировичу…
– …в награду за расшифровку дневника, да. И всё закрутилось по новой. Что было дальше, ты и сама знаешь. А вот то, о чём ты спрашивала… Про помощь и
Лиза вновь посмотрела на Аню. Последние слова произнесла с игривым безразличием и нарочно сделала после них паузу. Аня выдержала её взгляд, глаз не отвела. Знала, что дочь Скоробогатова нравилась Максиму раньше и по-своему нравилась даже сейчас, хоть он не выражал свой интерес ни словами, ни поступками. Удивляясь собственному спокойствию, приняла Лизины слова без тревоги или обиды.
