Золотова сдаётся и отступает от двери.
– Иди.
Вижу, что чего-то не договаривает, но тяга к Сене просто неконтролируемая. Вбегаю в палату, встречаю взглядом знакомую пару голубых глаз и забываю обо всём на свете.
– Боже мой, Сена… – кладу букет к ней на кровать и обхватываю румяные щёки ладонями. – Ты не представляешь, как я испугался, всё это время боялся даже думать о том, каково тебе.
– Да… спасибо… не мог бы ты… – Зефирка мягко отстраняется от меня. В её движении нет привычной теплоты, лишь деликатная настороженность.
– Сена, понимаю, ты, наверное, не понимаешь моего поведения, но я всё могу объяснить.
– Да, было бы неплохо объясниться и представиться.
– Представиться? – я усмехаюсь. Только что пришла в себя, а уже играет со мной. – Ладно, Ксения Золотова, разрешите представиться: Курт Максвелл, ваш спортивный врач и…
– Врач? Я думала, ты… то есть мы… – она пытается что-то сформулировать, но решает не заканчивать фразу и задаёт другой вопрос: – А почему вы так себя ведёте?
– Как? – в голосе Сены нет игривости, и к моему сознанию подкрадывается леденящее душу осознание.
– Будто мы с вами близки. Где Элли? Она разве не сказала, что…
– Ты меня не помнишь? – заканчиваю за неё, но уже знаю ответ.
В этот момент мир вокруг меня застывает. Время замедляется, и каждый удар сердца отдаётся болезненной пульсацией в висках. Внутри разливается парализующий холод, а затем приходит обжигающая волна осознания: она смотрит на меня как на незнакомца. Эти голубые глаза, когда-то наполненные любовью и узнаванием, теперь смотрят с вежливым любопытством. Каждая молекула воздуха между нами становится тяжёлой, неподъёмной. Это чувство похоже на падение в бездну – когда знаешь, что спасения нет, но всё ещё инстинктивно ищешь за что зацепиться.
– Нет… – Зефирка виновато прячет глаза за подрагивающими ресницами.
– Извини, что накинулся, я просто… – отхожу от её кровати на безопасное расстояние и убираю руки в карманы. – Мы с тобой, мы…
Она внимательно следит за мной и ждёт, когда я закончу фразу, а в моём сознании не вовремя всплывают профессиональные знания о том, что жертвам амнезии нельзя рассказывать всё, что они забыли, особенно вещи, которые могут вызвать всплеск эмоций.
– Мы были друзьями, – даю ей самый безопасный ответ, и каждое слово ощущается предательством наших чувств.
– Друзьями?
– Да, Картер попросил присмотреть за тобой, пока ты жила в Монреале.
– Монреале?
Чёрт, я вроде как врач, но делаю только хуже.
– Ты этого тоже не знала?
Зефирка не успевает ответить, так как в палату входит врач.
– Мистер Максвелл, нам необходимо взять у мисс Золотовой анализы, не могли бы вы…
– Да, конечно, – киваю врачу и перевожу встревоженный взгляд на Зефирку. – Выздоравливай, Сена.
– Спасибо, Курт.
Так же странно и потерянно отвечает она. Хочется верить, что за этим «Спасибо, Курт» скрывается что-то большее, чем «извини, но я не знаю, кто ты».
Как только оказываюсь в коридоре, упираюсь лбом в холодную стену и легонько бью сжатым кулаком. Прохладная поверхность контрастирует с жаром отчаяния, бушующим внутри. Боль в костяшках пальцев – единственное физическое ощущение, за которое ещё можно зацепиться.
– Ты как? – тихий голосок Элли заставляет меня вынырнуть из бездны собственных мыслей.
– Почему ты не сказала?
– Не знаю… Подумала, а вдруг бы она вспомнила, – Элли нервно теребит край рукава, избегая моего взгляда.
– Элли, это не так работает, – выдыхаю я. – Я чуть было… – осекаюсь, ощущая, как горло сдавливает невидимым обручем. Ей совсем необязательно знать, что я чуть было не набросился на её сестру с непристойным поцелуем. – Я мог напугать её.
– Но ведь этого не случилось?
– Не знаю, – вдавливаю свою голову в холодный бетон стены, пытаясь унять пульсирующую головную боль, словно кто-то методично вколачивает гвозди в мой череп.
– Что ты ей сказал о вас? – Элли осторожно касается моего локтя.
– Ничего особенного, – отталкиваюсь от стены и с опустошённым взглядом направляюсь в сторону автоматов с кофе. – Сказал, что Картер попросил присмотреть за ней в Монреале, – нажимаю кнопку с американо.
– Она вас помнит? – задаю встречный вопрос Элли.
– Да, в её картине мира мы только переехали в Канаду.
Мне хочется выть от обиды и безысходности, распороть грудную клетку и вырвать сердце. Я безумно благодарен Богу за то, что Сена жива и здорова. О другом и просить не смею, но эгоистичная часть меня всё никак не уймётся – зудит, ноет, бьётся в истерике, отказываясь принимать факт, что сейчас я для Сены – чужой человек. Все наши совместные моменты, шутки, понятные только нам, улыбки до морщинок в уголках глаз, бесконечные разговоры до рассвета, тайны и чувства, которыми мы делились за закрытой дверью – всё это стёрлось до белого листа, осталось только в моей гребанной голове, где мозг с завидным энтузиазмом подкидывает мне все новые воспоминания и будто перечеркивает их красным маркером, ставит на них клеймо с жестокими надписями: «Забыто», «Стерто», «Не существует»
– Курт, мне очень жаль, – Элли безошибочно считывает мою душевную агонию, грустно прильнув к автомату.
