Сад в Расамале освещали дюжины садовых свечей; они посылали в темноту золотые лучи и бросали тени на тропические цветы, сверкавшие, словно драгоценности. Изо всех окон в посвежевший вечерний воздух струился мягкий свет. Лампы горели и на веранде, создавая ощущение праздника.
Шум голосов наполнял сад, веранду и дом; к веселому смеху добавлялись пронзительные крики попугая и какаду, пришедших в необычайное возбуждение при виде стольких гостей. Люди приехали с разных плантаций, нередко удаленных друг от друга на много миль, и теперь оживленно обменивались новостями и сплетнями. Воздух вибрировал от радостного предвкушения рейстафела, несомненно, богатого, но, в первую очередь, все глядели на молодую пару, чья помолвка сегодня праздновалась. Дикси сидела у двери и приветствовала новых гостей радостным лаем, а гости все прибывали. Помолвка считалась в Преангере событием, ради которого стоило проехать и полдня в экипаже.
– Мои самые сердечные пожелания вам обоим! – Госпожа Хоебакке размашисто потрясла руку Флортье, растянула в улыбке свое круглое лицо с глубоко посаженными глазами, похожее на булочку с изюмом, и обратилась к госпоже ван Хассел. – Я просто не понимаю, дорогая Марлис, как ты можешь спокойно стоять! Ты должна прыгать от радости! Наконец-то Джеймс нашел себе жену – да еще такую молоденькую и красивую!
Флортье, одетая в свое любимое зеленое платье, встретилась глазами с Джеймсом, и, когда тот поднял брови и закатил глаза, ее разобрал смех. Она поскорее залила его глотком шампанского.
– Пойдем, – сказал Джеймс и обнял ее за талию, чтобы спасти от госпожи Хоебакке. – Я хочу познакомить тебя кое с кем.
На них смотрела супружеская пара. Он – с гладко зачесанными, напомаженными волосами и загнутыми кверху кончиками усов, в костюме, как все присутствующие мужчины; она – в плохо сидящем платье из дешевого хлопка.
– Позволь представить: Аннеке и Йохан Бегеманн из Паракан-Геде. Моя будущая супруга Флортье Дреессен.
– Очень рада, – сказала Флортье, подавая руку и принимая поздравления. Временами ей приходилось напрягаться, чтобы понимать все, что ей говорят, поскольку большинство гостей говорили на испорченном, тяжеловесном голландском.
– Нет, ты только посмотри, Йохан, – с восхищением воскликнула госпожа Бегеманн и всплеснула руками. – Какое платье! Можно потрогать? – Флортье кивнула, и она наклонилась и потерла материю между пальцами. Флортье непременно хотела предстать перед гостями в зеленом платье, хотя свекровь нерешительно возражала, что оно будет выглядеть слишком шикарным среди плантаторов; но зато Флортье отказалась от перчаток и убрала волосы в простой узел. Единственным ее украшением были скромные золотые серьги в форме капли. Серьги принадлежали прабабушке Джеймса, и Марлис подарила их будущей невестке в честь помолвки. На плечи Флортье набросила любимую шелковую шаль цвета морской волны, рождественский подарок Якобины.
– Какая материя, – восхищенно пробормотала госпожа Бегеманн. – Что за выделка. В Батавии сейчас носят такие фасоны? – спросила она, выпрямляясь. Услыхав подтверждение, она взяла Флортье за локоть. – Надеюсь, вы не сочтете меня навязчивой, если я попрошу у вас парочку советов? Я плоховато разбираюсь в гардеробе и боюсь, что моя портниха не всегда понимает, чего я хочу.
– Эге, Яп, – проворчал господин Бегеманн, подмигивая. – Теперь начнется! Твоя помолвка дорого мне обойдется!
– Всем добрый вечер! – С широкой улыбкой к ним шел с веранды коренастый молодой человек. Флортье судорожно сглотнула, ее пальцы судорожно сжали бокал. Она пожалела, что сама не проглядела список гостей, а предоставила все Джеймсу и Марлис.
