Даррен отвечал ему неожиданно мягко и почти с той же щемящей нежностью, но чувствовалось, что он все еще сдерживается, обнимая его за талию, с трепетом водя ладонями по узкой спине юноши. Развернувшись, он осторожно усадил его на высокий сундук, стоявший у окна и накрытый пледом. Развел его бедра, присев между ними на корточки и принявшись осыпать едва ощутимыми, но такими жгучими поцелуями бледную, изящную шею и хрупкие ключицы. И спустив с одного плеча рубашку, запечатал своим поцелуем кожу и здесь.
Ваиди не протестовал, зарываясь пальцами в густые волосы капитана, забираясь ладонями за ворот его рубашки и лишь сильнее прижимая к себе его голову.
Медленно и осторожно расстегивал Даррен пуговицы, постепенно обнажая светлое тело, кое-где еще покрытое чешуйками, пока ворот рубашки не распахнулся так широко, что упал с узких покатых плеч юноши, сбившись до талии.
Когда жгучие и трепетные поцелуи посыпались на его грудь и живот, ваиди не выдержал и тихо застонал, шире разводя ноги и дыша часто-часто.
— Пожалуйста, Дар… Пожалуйста, люби меня, — хрипло шептал он в лихорадочном забытьи и сам не осознавал, чего просит.
Но капитан, кажется, не возражал и охотно выполнял его просьбу. Во всяком случае, ни в одном его прикосновении или поцелуе не было ни капли той первобытной завоевывающей ярости, что в первую их ночь. Он не брал штурмом, не завладевал, словно вернувшийся хозяин, не присваивал насильно. А просил каждым своим прикосновением, боги, как же он просил… Нежно, трепетно, мягко, чарующе, умолял каждым поцелуем, и ласки его были такими благоговейными, словно он сейчас обнимал не простого юношу, а по крайней мере божество.
И от такого обращения, от такого капитана русал просто медленно сходил с ума. Потому что сейчас его целовал и ласкал не Черный Волк, но сам Даррен.
И отказать ему было невозможно — хотелось вечность купаться в его объятиях, пить его поцелуи, его нежность, закутаться в его любовь, как в теплый плед, и не отпускать. Никогда еще не ощущал королевский фаворит себя таким желанным, таким прекрасным, таким… любимым.
Даррен попросил подарить ему свою любовь, но отчего-то все выходило наоборот.
— Даррен, Дар…
И снова его трепетные ласки, волшебные объятия и поцелуи, кажется, что весь мир сузился до размеров этой маленькой каюты, в которой на стене мерно ходили часы, где на полу прыгали по золотым чешуйкам солнечные блики, где солнце, льющееся из окна жидкими лучами, приятно согревало его затылок… где Даррен сидел меж ног, осыпая поцелуями его тело и каждым своим прикосновением вознося все выше и выше.
Когда пират перенес его на кровать, он не заметил, лишь ощутил затылком мягкую поверхность подушки и приятную, волнующую тяжесть горячего тела уже обнаженного капитана, накрывшего его сверху.
И мерные волны, что по-матерински убаюкивали корабль, сливались с такими же нежными и глубокими толчками Даррена в его теле. Юноша лихорадочно оглаживал ладонями сильную спину, бугрившуюся мускулистыми лопатками, зарывался хрупкими, тонкими пальцами в густую смольную гриву шелковых волос на затылке капитана, обхватывал ногами его бедра, каждый толчок встречая на полпути, и все равно казалось, что этого мало, хотелось просто раствориться в нем, в Черном Волке.
— Меня… зовут… Эмириди^1, — хрипло прошептал он, когда приближающаяся волна наслаждения почти захлестнула его с головой.
— Меня зовут Эмириди, — задыхаясь, повторял он отчаянно снова и снова, словно надеялся, что это поможет ему удержать в своих объятиях морской ураган по имени Черный Волк. — Пожалуйста…
Слезы ваиди рассыпались вокруг них сверкающим жемчугом, но оба не обращали на это внимания, пока все перед глазами не закружилось водоворотом удовольствия, и в глазах не помутнело от недостатка воздуха.
Даррен любил его так, словно для него этим ало-золотым рассветом он стал одним-единственным, самым желанным и самым прекрасным. Всю ту нерастраченную нежность, все те чувства, что, казалось, давным-давно уже похоронил в своей душе под толстым слоем равнодушия и безразличия ко всему, все то хорошее, что было в нем когда-то и, возможно, еще оставалось, он подарил хрупкому маленькому тритону в своих объятиях.
— Спасибо… — бархатистым шепотом отозвался Даррен.
И они купались в рассветных лучах, освещенные золотым маревом зарождающегося дня, и в слезах ваиди, что устлали пиратское ложе сверкающим покровом жемчуга.
И каждая из этих слезинок стоила целое состояние… И один небольшой мир.
Когда Эмириди очнулся, оказалось, что каюта была пуста. Некоторое время ваиди лежал один, не замечая, что беззвучные слезы снова скатываются из уголков его глаз на кровать, обращаясь в чистейшей воды жемчуг. Вставать не хотелось, он чувствовал себя опустошенным и несчастным. И одновременно самым счастливым на свете. Он ощущал себя удивительно спокойным и тихим, словно море после того, как по нему прошелся разгулявшийся шторм.
Он знал, что Даррен, скорее всего, уже ушел. И что его нет на корабле. Его вообще… больше нет.
