Слова хлынули потоком – даже сильнее слез, множивших влажные дорожки у нее на щеках. Теперь, когда Аличе наконец могла довериться тому, кого считала близким человеком, все напряжение дня вдруг прорвалось наружу, а вместе с ним и ее заниженная самооценка. В юности, желая услышать от лучшей подруги Лючии слова утешения, она сотни раз выставляла себя жертвой – и теперь прибегла к той же тактике.
Но не учла, что Давиде вовсе не был Лючией.
– Стоп! – сурово перебил он. – Это что еще за нюни? Ну-ка отмотай назад и расскажи по порядку, с самого начала.
Едва слышным голосом Аличе кратко изложила хронику своего катастрофического похода в «Де Паолис», опустив, впрочем, сама толком не понимая почему, поведение «прекрасного и проклятого»[5] кастинг-директора и тот факт, что всякий раз, вспоминая их краткую беседу, – а это, по правде сказать, случалось слишком часто, – она чувствовала легкую дрожь. Вот только Давиде, в отличие от Лючии, был не столь наивен. С ним этот номер не прошел.
– Мне вовсе не кажется нормальным, что на роль «сидячей» статистки в театре – подчеркиваю, «сидячей» – нужно целое прослушивание, где тебе велят пройтись, да еще «чувственно»! Ты, случаем, не поинтересовалась у этой своей подруги Камиллы, просили ли ее о чем-то подобном?
Увы, она не поинтересовалась.
– Похоже, всю необходимую массовку этот тип уже нанял, а над тобой решил просто поиздеваться. Вот же говнюк.
Аличе покраснела. Конечно нет, Чезаре над ней не издевался – наоборот, вдохновил работать над собой! И потом, разве он не сказал: «Возвращайся»? Спору нет, Давиде хочет как лучше, но насколько хорошо он сам знаком с шоу-бизнесом?
– Кстати, а выглядел он как? – спросил жилец, словно вдруг что-то заподозрив.
Тут-то Аличе наконец и призналась: именно такого типа парни ей нравятся.
– Значит, точно говнюк. Что сразу помещает его в категорию хищников, от которых следует держаться подальше, – таков был вердикт Давиде. И вынесен он был самым непререкаемым тоном.
