В ее присутствии я стал уязвимым и совершенно обездвиженным. В полном ошеломлении я слушал и слышал только ее, но так и не смог понять, что она меня заметила. Я никак не мог абстрагироваться от сладкой мелодии, обволакивающей мои уши. Или, раз уж на то пошло, меня одолела даже проклятая простыня!
Что я буду делать, когда она придет? Есть ли хоть мизерный шанс, что она вернется?
Конечно, она вернется, идиот.
И когда она это сделает, все, что ты захочешь – все, чего ты будешь желать с этой секунды и до самой вечности – это слушать и чувствовать те невидимые и растворяющиеся в воздухе ноты, заполняющие пустоту, которой ты стал. Тот голос ангела, позволивший тебе побывать на небесах, которых ты никогда не увидишь.
Я повернулся лицом к комнате, которая, как и версии «Молдавии», была лишь еще одним местом заточения моей просторной гробницы.
Но если на то пошло, даже такой хаос от всех жизней, которые когда-либо знал этот дом, не мог забаррикадировать меня или оградить ее от того, что теперь поглотит нас обоих.
Теперь, когда я осознал, кто она для меня… Теперь, когда я, наконец, понял, чему я позволил случиться…
Гнев.
Неужели он и сейчас подстерегает меня на другой стороне?
Если бы он победил меня, разве он – мы – не взял бы Стефани с собой?
Я бы ни на миг не задумался о содеянном, потому что в маске весь здравый смысл растворяется в воздухе, как день погибает в ночи.
О, Стефани. До этого часа, вплоть до этого дня твое имя было для меня всего лишь набором слогов и родными глазами, которым я искренне верил и о которых, возможно, как дурак, все еще не мог забыть. А теперь… теперь я думал о песне. О той самой песне, которую хотелось прошептать хотя бы потому, что так я мог сочинять музыку.
Я поморщился под маской и шагами заслужившего презрение человека подошел к потускневшей версии шезлонга в гостиной. Плюхнувшись в сиденье, в котором несколько ночей подряд на моей стороне «Молдавии» отдыхал Гнев, я принялся бродить по чертогам своего разума в поисках решения этой непростой ситуации.
Но как только я ощутил блаженство в первый раз за сотню лет, неизбежное угасание и глубокая, как болотная трясина, ненависть заполнили во мне пустоту, поглотив умиротворение и спокойствие.
А те бархатные розы, что она принесла домой. Неужели их подарил тот парень?
И если не он, то кто?
Я не презирал его за то, что он посмел ступить на порог моего дома, или за то, что рассказал обо мне Стефани. Нет. Я ненавидел его, потому что он имел наглость занять место, на которое я никак не мог надеяться. Место в сердце Стефани.
И за то, что он – это я в прошлом.
Красив, силен, очарователен. Жив.
Эти эмоции, Зависть и Злоба, завладели бы мной, если бы я не вырвал их из подсознания.
Тогда меня, возможно, охватило бы Безумие, а не Гнев, а это значило, что предугадать финальную развязку было бы невозможно.
Стефани. Что произойдет, когда она вернется в свой дом? Что случилось бы с каждым из нас, с нами обоими – да со всеми нами – если бы я навсегда вернулся в свой?
Вчера я отправила Лукасу сообщение очень поздно. Скорее всего, поэтому он еще мне не ответил.
Укрывшись моим одеялом, Чарли спала рядышком. На этот раз по моей доброй воле.
После того случая я больше не возвращалась домой до тех пор, пока они с отцом не вернулись.
Я не хотела рассказывать ему о том, что произошло в тот день. Он все равно не поверит ни единому моему слову. А поверила бы мне та Стефани, которой я была в самом начале, когда мы только въехали? Риторический вопрос. Зная отца, он с радостью отправил бы меня к мозгоправу или на МРТ, потому что всегда думал, что все можно исправить. Но в данном случае даже он был бессилен.
С Лукасом, если повезет, все может быть иначе. И, признаться честно, сейчас мне очень хотелось ему позвонить. Но я не осмелилась, потому что Эрик уже доказал, что слышит каждый шепот в этом доме. А если слышит Эрик, то и
А что до Эрика, то с ним мне тоже хотелось поговорить. И теперь глупо было отрицать, что он существовал на самом деле. Однако разговор с ним мог состояться только во сне, а я очень сомневалась, что смогу уснуть в «Молдавии» еще хотя бы раз.
Но теперь я снова в школе, а значит, свободна.
Захлопали дверцы шкафчиков, и по коридору начали проноситься оголтелые школьники: некоторые из них не стеснялись и бросали на меня любопытствующие взгляды и недоумевали, почему я с бешеным взглядом слоняюсь около своего шкафчика. И, если бы мне не было все равно, я бы притворилась, что ищу что-то очень важное или копаюсь в телефоне. Но я не могла позволить себе пропустить Лукаса, если бы он решил встретиться со мной здесь, о чем я попросила его в сообщении.
Но когда коридор почти совсем опустел, а Лукас все еще не появился, мое сердце заколотилось.
