И все же были люди, которые могли этому поспособствовать. Но мой отец был слишком хорошо осведомлен о том, как много она для меня значила, и поэтому не стал бы ее трогать. Только если она где-то валялась без дела. И вообще, разве вчера ночью ее не было на моей тумбочке, до которой там могла добраться Чарли? Но тогда папа положил бы статуэтку в надежное место, чтобы с ней ничего не случилось.
Например, на каминную полку.
Вот и все, мой дорогой Ватсон. Таинственный…
Боооооооооооннннгггггг.
Взвизгнув, я выпустила фигурку из рук и осмотрела комнату.
Низкие ноты, струящиеся из огромного рояля, разносились вокруг меня, проникая в самое сердце и ослепляя меня своей уязвимой сокровенностью.
Я затаила дыхание и осмотрела пустую комнату, но пугающее ощущение того, что кроме меня здесь был кто-то еще, заставило мою кровь забурлить в венах.
Это чувство необъяснимой тревоги было мне хорошо знакомо. Нет. Нет, никого не было рядом.
Я попыталась понять, почему запаниковала, и подумала, что воображение сыграло со мной злую шутку из-за звука, раздавшегося в подсознании. Но это простейшее объяснение не поддавалось логике, ведь в голове все еще отчетливо звучали затухающие реверберации угасающей ноты.
Я схватила свою статуэтку ангела с каминной полки и еле-еле протащилась мимо неукрытого пианино, которое отец вскоре собирался разобрать. А затем вернулась к корзине с чистым бельем и положила своего ангела на простыню рядом с розами, пытаясь, наконец, прийти в себя.
С корзиной в руке я выбежала из гостиной и с решимостью, которой не чувствовала, прошла на кухню, где заметила записку от отца, оставленную на тумбочке.
Все четыре пожарные сигнализации? Одновременно?
У меня все еще нет повода психовать. Должно быть, кто-то менял батарейки сразу во всех детекторах дыма, поэтому они в одно и то же время вышли из строя.
Поставив прекрасные розы в вазу, с корзиной белья я шагнула на скрипучую лестницу. Сначала я шла спокойно, но вдруг мои шаги ускорились, будто это избавило бы меня от ощущения, что кто-то ходил за мной по пятам.
Оказавшись на площадке второго этажа, я развернулась и побежала в свою комнату, чтобы убрать своего ангела обратно на комод, подальше от Чарли. А затем отодвинула его к самой стене.
На секунду я бросила нахмуренный взгляд на безликого ангела, в котором хотела увидеть того, кого он олицетворял.
Моя мама. Ангел принадлежал ей.
В отличие от папы, мама всегда верила в сверхъестественное. Хотя, будучи ученым, для каждой странности она могла найти необычное объяснение.
Думаю, в этом мы были похожи.
Я поспешила выйти из комнаты и направилась к Чарли. До сегодняшнего дня кроме жалких теорий и парадоксальных сновидений у меня не было никаких доказательств того, что здесь опасно находиться. Однако теперь, когда сила самовнушения работала на полную катушку и диктовала подсознанию, что в доме действительно кто-то был, мое собственное «я» пыталось предостеречь меня от возможной угрозы.
Но именно моя рациональность помогала бороться со скрытым желанием попсиховать.
Дом был старый, и половицы скрипели, заставляя вибрировать струны пианино, а папа перенес моего ангела, чтобы сохранить его в безопасности.
Эрик был обыкновенным сновидением, олицетворяющим мою мучительную тоску и чувства к Лукасу. А Чарли, в отличие от других детей, вместо воображаемого друга решила завести воображаемого врага. И все эти глупые байки о нашем поместье знал каждый второй, поэтому она вполне могла подхватить их от одноклассников.
Зедоком она всего лишь заполняла пустоту в своей жизни, которая с недавних пор начала ее коробить, а самовнушение превратило невидимого слона в комнате в такого же невидимого мужчину в маске.
Все время, на протяжении которого я находилась в комнате Чарли и вытаскивала двойные простыни из корзины для белья, мне дико хотелось включить музыку или еще что-нибудь. Все, что угодно, чтобы заглушить тревожные мысли и странные голоса в голове.
Напевая себе под нос, я забыла о ситуации с пианино и принялась заправлять постель Чарли.
Музыка, играющая на чердаке, хоть и была бессловесной, но продолжала меня преследовать и никак не выходила из головы. В перерыве, пока сохло белье, я вытащила нотную тетрадь из портфеля и, неустанно напевая припев, расшифровывала загадочные ноты, словно древние руны.
Необъяснимая грусть пронизывала высокие и низкие ноты насквозь, однако погибшие на последней странице строки песни окутывала странная красота.
