– Потому что я боюсь того, что ты обо мне подумаешь, – незамедлительно произнес он. Ответ честный, но супербестолковый.
– У нас неприятности? – перешла я к делу. Рано или поздно кто-то из нас должен был это сделать. – Что будет со мной, папой и Чарли? Неужели уже слишком поздно что-то менять?
Пока он поворачивался ко мне лицом, подол его темного плаща кружился, словно буйный вихрь.
– Нет. Конечно, нет. В противном случае меня бы здесь не было.
– Я не понимаю. – От растерянности мои руки опустились по бокам. – Если ты застрял здесь из-за проклятия, то где бы ты еще мог быть? Почему ты не можешь мне сказать, зачем нам уезжать, и, что важнее, почему ты не хочешь, чтобы я тебе помогла?
– Я буду благодарен, если ты не станешь злиться и проявишь чуточку терпения. Ведь я здесь только для того, чтобы все тебе рассказать, – произнес он со знакомой ноткой хладнокровия в голосе, которая заставила меня прислушаться. Он немного подождал и, словно сдерживая свои эмоции, заговорил вновь: – Извини, что затянул с ответом. Но что мне оставалось делать, если, как только я открою тебе правду, ты сразу же уйдешь?
Его голос, который никогда не врал, затих на последнем слоге. Как будто после стольких попыток убедить меня покинуть дом он внезапно передумал.
– Ты… другой, – заметила я, изучая его одеяние, которое изменилось вместе с поведением. Теперь его твердую грудь украшал королевский темно-синий жилет с вышивкой, а шелковый галстук черного цвета сменился на белый. Безупречный черный фрак идеально гармонировал с брюками с высокой талией, а его черные лаковые туфли переливались в лунном свете, струившемся сквозь маленькие окошки, виднеющиеся из-за пышных кустов роз.
Раньше я сомневалась, что он мог стать еще очаровательнее, но теперь окончательно убедилась в обратном. Сейчас Эрику не было равных.
– Я другой, – согласился он. – Но как можно было не измениться после того, как услышал твое ангельское пение?
Ошеломленная его риторическим вопросом, я резко затихла.
– Ты слышал, как я пела?
Ненавязчивая улыбка растянула его алые губы, из которых прозвучал ироничный смех. С моей персоны его взгляд переместился на стену, увитую зелеными виноградными лозами.
– Твой бархатный голос захочет услышать и небесный ангел, и демон из ада.
И снова мои щеки охватил неистовый жар. Я скрестила руки в надежде, что этот жест меня утешит или защитит от его внезапной, но все же приятной лести. Однако ни того, ни другого не произошло.
– Стефани, – продолжил он, по-прежнему отводя от меня застенчивый взгляд. – У меня не получится описать словами, насколько уникален твой подарок. Но я был бы отпетым лжецом, да-да, лжецом, если бы не признался в том, как сильно мне хочется, чтобы, ради нас обоих, я никогда не слышал, как ты поешь мою музыку.
– Твою музыку? – Я настолько покраснела, что этого нельзя было не заметить. Видимо, во сне я смущалась не хуже, чем в жизни, и теперь стала такой же алой, как и окружающие меня розы.
– Смею сказать, что только Одиссею, кружившему над островом Сирен, было дано осознать всю глубину моего экстаза, когда я постиг совершенство твоей музыки, – продолжил он. Мне стало не по себе от слова «экстаз», и я поспешила прикрыть лицо рукой в надежде спрятаться от его испепеляющего взгляда. Вероятно, в его время это слово не было таким же непристойным, как сейчас. Или… было?
– И, наоборот, – заговорил он снова, – только утопающий мог постичь такую невероятную агонию, которую я испытал тогда, когда ты от меня сбежала.
От его неожиданного признания я вздрогнула.
– От тебя?
– Прости, я не хотел тебя напугать, – сказал он.
Я кивнула, но тут же потерялась в лабиринте его слов.
– То есть ты имеешь в виду, что это был ты?
Вмиг он опустил глаза и посмотрел в сторону, жадно глотая воздух в поисках ответов, которые не мог мне предоставить. Но затем я вновь почувствовала на себе его настороженный взгляд, полный зловещей тьмы и неразгаданных тайн.
– Стефани, – сказал он. – Я пришел сообщить… что скрыл от тебя всю правду об этом месте. И о себе. А сейчас боюсь за тебя больше, чем когда-либо.
Если бы под простыней был он, а не Зедок, тогда… неужели на одну причину для нервного срыва стало меньше?
– Фигура под простыней, – произнесла я. – На ней была маска.
– Да, – презрительно ответил он.
– Зедок носит маску, – продолжила я.
– Да, – снова подтвердил Эрик, и этот вечно повторяющийся ответ, состоящий из двух букв, разжег пламя моего разочарования. Но затем я окончательно сошла с ума и поддалась течению нашей беседы.
– Эта музыка не может принадлежать тебе, – настаивала я. – Бумага совсем старая, а записи свежие.
– Да, потому что я только что их сделал.
– Нет же, – возразила я. – Это невозможно.
– Я здесь, чтобы сообщить тебе это.
– Ты хочешь сказать, что все слова Лукаса о проклятье и других вещах – правда?
Его лицо вдруг сморщилось от пронзительной боли.
