Да, мне было весело. Да, там было много людей. Да, мы с Лукасом танцевали. Да, я увижу его снова – в пятницу, а если повезет, то это будет свидание.
После того, как папа демонстративно перечислил все «за» и «против», он, явно втайне радуясь этой новости, дал свое благословение. Но потом на меня посыпалось еще больше вопросов, чего и следовало ожидать. Например, куда мы поедем, заедет ли Лукас за мной, сообщу ли я ему о том, что в полночь должна быть дома. О, и еще он спросил, пытался ли Лукас меня поцеловать.
– Без обид, – сказала я ему, помогая собирать мусор, – но это не твое дело.
– Ага, – эхом отозвался голос Чарли, которая забавлялась с планшетом. – Это не твое дело.
– Маленькому Скайуокеру лучше следить за собой, – сказал папа.
– Между прочим, Лукас тебе понравился, – напомнила я ему.
– Это было до того, как он попытался поцеловать тебя.
– О, боже, – сдалась я. – Он не пытался меня поцеловать, ясно? Мы не целовались.
И это была правда. После того, как Лукас и Шарлотта заняли первое место в танцевальном поединке, мы впятером вышли на гравийную стоянку, чтобы отпраздновать это грандиозное событие. И пока Патрик и Уэс обсуждали, на какое оборудование следует потратить денежный приз, Лукас с Шарлоттой рассказывали о других танцорах и о том, как они с небольшим перевесом обыграли пару из Рэдклиффа.
А я слонялась возле ребят, словно праздничный воздушный шар, который был доволен тем, что, хоть и не был частью команды, но официально его нельзя было исключить из отряда. И почему что-то должно поменяться через неделю? Однако сегодня ночью я почувствовала, что это неизбежно.
– Прямо-таки не целовались? – настаивал папа. – Точно?
– Точно, – заверила я.
– Ага, – ответил папа, а затем раздраженно добавил: – Да что, черт возьми, с ним такое?
Вскоре после этого я подняла сонную Чарли, радуясь, что папа разрешил ей не ложиться спать и дождаться меня, чтобы я уложила ее в свою кровать. Почистив зубы, мы обе вернулись в мою комнату, и Чарли, которая, к счастью или к худшему, уже привыкла спать у меня, устроилась на своем обычном месте с Чекерсом.
Пока лежала рядом с ней и смотрела на паутину трещин в потолке, я снова задумалась о том, о чем меня спросил отец. Если бы сегодня вечером Лукасу представился шанс, он бы меня поцеловал? Может быть, стоило спросить, планирует ли он целоваться в эту пятницу?
При мысли о том, что он наклоняется и прижимается своими мягкими губами к моим, я ощутила приятное покалывание в груди. Но потом, неожиданно для самой себя, в голове всплыли воспоминания о другом юноше, который пытался меня поцеловать.
Эрик.
Увижу ли я его сегодня вечером? Что бы я ему сказала, если бы могла?
Придется рассказать ему обо мне и Лукасе. Наверное, как и Лукасу о нем.
Вдруг вокруг меня воцарилась безмолвная тишина, которую нарушало лишь ритмичное дыхание младшей сестры. Повернув голову набок, я взглянула на дверцу шкафа, которую теперь обязательно закрывала перед тем, как заснуть. Я хотела, чтобы все было именно так, и изо всех сил старалась не думать о фигуре, которую нарисовала Чарли.
Эрик. Две ночи назад он пытался мне что-то сказать, но не смог.
Хотя он также сказал, что ему не следовало «так нагло» снова нарушать мой сон, но мне хотелось верить, что он все равно вернется. Эрик уже признался в том, что я ему по-своему небезразлична. Но я не понимала, что он имеет в виду. Наверное, я и сама была к нему неравнодушна. По крайней мере, мне очень хотелось ему помочь.
Когда Эрик сказал, что найденная мною нотная тетрадь принадлежит ему, он подразумевал, что музыка также была написана вручную.
Слова Эрика вихрем пронеслись в моей голове, наводя на мысли, которые ужасно меня пугали. Тем не менее, он же не имел в виду, что Лукас говорил правду? Или все-таки?..
– Эрик, – пробормотала я себе под нос. Слышал ли он меня? – Нам нужно поговорить.
Я пристально наблюдала за дверцей шкафа в ожидании, что оттуда кто-нибудь выйдет. Однако ничего не произошло. Но я продолжала смотреть до тех пор, пока сон не обуздал меня и мои веки наконец не сомкнулись.
Она была дома уже несколько часов.
Сидя на плетеной кушетке в окружении мертвых роз моей сестры, в дверях я заметил фигуру в маске. Она была одета в черно-белый костюм средневековой знати, дополненный нарядной шляпой с перьями. На черно-белом лице, напоминавшем придворного шута, сияла зловещая ухмылка, а руками фигура тасовала белую как падающий снег колоду карт.
– Сказать, где она была? – спросила маска.
– Нет, – ответил я, сожалея о том, что в качестве тихой гавани выбрал зимний сад. Мои маски старались держаться подальше отсюда, однако там была только одна дверь, и эта черно-белая маска заперла ее на ключ.
– Не ври, – сказала она, быстро перекидывая карты из одной черной перчатки в другую. – Иначе бы меня здесь не было.
– Меня не интересуют твои игры, – ответил я. – Уходи прочь, Обман.
– Может, и уйду, – сказал он, встряхивая ладонями с тихим звоном скрытых колокольчиков, – спустя некоторое время.
