Он встал, взял с подоконника фуражку и, юношески стройный,щеголеватый, направился к выходу. У двери натянул на руки перчатки исказал:
— Мне очень хотелось бы, чтобы мы стали друзьями, хотя это и сложно.Я постараюсь доказать вам, Марфа Петровна, свое доброе уважение. Вы всегдаможете обратиться ко мне, и вас никто не обидит... Я приглашаю вас, когдабудете иметь время, посетить мою квартиру — это в вашей школе, — послушатьмузыку, у меня богатая коллекция разных песен, отличный патефон...Пожалуйста!
— Спасибо, нам не до музыки, нам нужно работать, — сухо ответилаМарфа.
* * *
На волейбольной площадке возле школы был расчищен круг. По однусторону его стояли робеющие девчата, по другую — солдаты, в начищенных доблеска коротких сапогах. Любе бросилось в глаза, что у рядовых солдат былидлинные, аккуратно подстриженные и причесанные волосы. На стуле сиделрыжий, как огонь, ефрейтор с большим сверкающим аккордеоном, он выводилнезнакомую мелодию и пел уверенным звучным баритоном, отчетливовыговаривая слова:
О, донна Кларэ, их хаб дих танцен газеен,
О, донна Кларэ, ду бист вундэршеен!..
При этих словах солдаты, точно по команде, устремились к девушкам ибесцеремонно потянули их на круг. Некоторые девчата упирались, пятилисьназад. Люба слышала игривый хохоток Нонны, когда та приближалась к ней покругу вместе со своим партнером — долговязым солдатом в очках. Люба отошлаот вяза, возле которого стояла, наблюдая за танцующими, и вдруг увидела вдвух шагах от себя лейтенанта Франца Штимма.
— Здравствуйте, Люба, — сказал он. — Не удивляйтесь, что видите меняздесь — к танцам я не имею никакого отношения. Солдаты бывают немноговульгарны, хотя им можно много простить... Я живу в вашей школе.
— Да, вы говорили, — быстро сказала Люба, не поднимая глаз. Сердце еезабилось острыми, гулкими толчками.
Штимм принялся говорить ей что-то о чудесной погоде, о весне, о луне,покровительнице всех влюбленных, голос его звучал мягко и чутьвзволнованно, а у Любы вдруг встала в памяти августовская ночь, когдаВиктор и она подожгли пшеничное поле. Как ей хотелось, чтобы он был сейчасрядом, чтобы защитил ее, увел от этого красивого непонятного немца!
— О чем вы задумались, Люба? — спросил Штимм.
— Ни о чем... Я смотрю на танцы, — торопливо объяснила она.
— Вы любите танцевать?
— Нет, нет! — сказала она, решив, что Штимм собирается пригласить еена круг.
— В таком случае вы, может быть, согласитесь немного погулять? — онпросительно заглянул ей в глаза. — Вас совсем не видно, а к вам в дом я нерискую больше без приглашения приходить.
«Что он, в самом деле такой или притворяется?» — подумала Люба, аШтимм уже мягко, но настойчиво увлекал ее за собой в сторону от площадки,где рыжий аккордеонист увлеченно наигрывал быстрый фокстрот, пел прокакую-то даму и где слышался вызывающе громкий смех Нонны.
— Мне нужно домой, меня заругает мама, — сказала она Штимму, когдаони дошли до окраины села.
— Пожалуйста, пойдемте обратно, — тотчас согласился он, будто уловивее тревогу. — Но скажите, почему вы так печальны? Почему на вашем лицегрусть?
— Нет причины веселиться, — сказала Люба.
— Я понимаю. Война, — ответил Штимм. — Но жизнь, молодость сильнеевойны... А знаете, мне тоже не очень весело, хотя сегодня день моегорождения.
— И сколько же вам исполнилось?
— О, уж двадцать два! Это закат моей юности, — улыбнулся Штимм.
— Поэтому вам и невесело? — простодушно спросила Люба.
Солнце уже скрылось за стеной леса. Над деревней быстро сгущалисьсумерки. Аккордеон умолк, девчата разошлись по домам, улицы опустели, ноЛюба этого не замечала. Когда они вернулись к школе, Штимм остановился и,приблизив к Любе свое лицо, очень тихо сказал:
— Может быть, вы согласитесь зайти ко мне?
— Зачем?
— Вы меня боитесь?
Она подумала и кивнула.
— Почему? — спросил он. — Я для вас приготовил маленький сюрприз,если вы его возьмете, вы подарите мне большую радость в день моегорождения... Пожалуйста, всего на одну минуту, на одну-единственную минуту!
Дальше все было как во сне. Любе хотелось изо всех сил крикнуть:«Нет!» — но она словно лишилась голоса: ей хотелось бежать прочь, домой,но ноги почему-то шли не в ту сторону.
— Только на одну минуту, а потом я провожу вас домой, домой к маме...на одну минуту, — шептал Штимм, вводя ее в свою комнату и крепко прижимаяк себе...
...Открыв глаза, Люба долго не могла понять, где она и что с ней. Ивдруг все происшедшее встало в ее памяти с беспощадной резкостью, будто сглаз мгновенно спала пелена. Она почувствовала, как от ужаса, от стыдаледенеет сердце. «Скорей, скорей бежать, хоть в огонь, хоть в омут — всеравно куда, только бы скорее избавиться от этого позора!» — мысленнотвердила она, а перед глазами проносились необъяснимые сцены того, чтобыло.
Как могло это произойти, как она переступила порог квартиры немецкогоофицера? Какой дурман нашел на нее?
