Когда он спрятал в нагрудный карман мундира ее сложенноетреугольником письмецо и, поправив пилотку, скрылся за дверью, Люба быстроперебрала свои вещи, нашла голубое платьице с белым горошком, надела его.«Мама простит меня, она не может не простить», — твердила про себя Люба и,не зная еще что предпримет, вышла на крыльцо. Она чувствовала, как в душеее нарастает тревога. Но она собралась с силами и, стараясь выглядетьспокойной, сошла со ступенек. Часовой прохаживался то в одну, то в другуюсторону. Заметив Любу, он остановился, выпрямился и по-шутовски щелкнулкаблуками. На его мясистом лице появилась широкая улыбка.
— О, фрау лейтенант! — пробормотал он.
Люба подхватила стоявшее возле крыльца пустое ведро и как ни в чем небывало направилась по дорожке к деревенскому колодцу.
— Варум? — удивленно воскликнул часовой.
— Так надо, — решительно сказала Люба.
Часовой, недоуменно пожал плечами и пошел следом за ней. Овчарки,почуяв появление нового человека, натянули проволоку и, звякая цепями,бросились в сторону Любы. Солдат зычно прикрикнул на овчарок, и они,поджав хвосты, кинулись обратно. Проводив Любу до конца палисадника,часовой стал глядеть ей вслед. Возле колодца Люба поставила ведро иосмотрелась вокруг. Сельская улица была пуста, только на околице подлеодного из домов стояло несколько женщин. Солнце горячо припекало, былодушно. Люба расстегнула верхнюю пуговицу платья и, словно избавившись отудушья, с облегчением вздохнула. Потом опустила бадью в колодец инезаметно глянула на часового. Солдат, придерживая за спиной винтовку,по-прежнему посматривал в ее сторону. «И что он, пес поганый, не спускаетс меня глаз? — подумала она, и в ту же минуту в душе ее созрело решение: —Бежать. Скорей бежать. Но куда?»
С напряжением вращая отполированный до блеска вал, она высоко поднялатяжелую покачивающуюся бадью и затем рукой подтянула и поставила ее навлажный край сруба колодца. Часовой продолжал наблюдать за ней, но непроявлял никаких признаков нетерпения или беспокойства. Тогда Любаумышленно неторопливо, как аккуратная хозяйка, отлила в ведро немногосверкающей на солнце студеной воды и старательно ополоснула его, потомнаполнила его на три четверти. Остатки из бадьи вылила на пыльнуюпридорожную мураву. Нагибаясь за ведром, еще раз посмотрела на солдата. Ночасового на старом месте уже не было: вероятно, отошел к другому углушколы.
Оставив у колодца ведро, Люба юркнула в переулок между домами и чтоесть силы побежала через усадьбу к оврагу, тянувшемуся за огородами почтипараллельно сельской улице. От быстрого бега, от волнения кровь прихлынулак ее лицу, сердце билось частыми гулкими толчками. Перелезая изгородь, онапугливо оглянулась, и в этот момент поблизости от нее раздалсяприглушенный кашель. Люба замерла. Перед ней за полуразрушенным тыном взеленой ботве картофеля копался сгорбленный старик. Загородившись отсолнца ладонью, он пытался разглядеть ее своими подслеповатыми слезящимисяглазами, но, видно, не распознал и опять принялся ворошить землюзаскорузлыми темными пальцами.
Люба перевела дух и побежала еще быстрее.
Миновав глубокий, прохладный на дне овраг и поле, заросшее бурьяном,Люба достигла наконец опушки леса и, обессиленная, повалилась на землю.
Между тем исполнивший ее просьбу и вернувшийся обратно в школу денщикОтто, заметив исчезновение Любы, поднял тревогу. Не прошло и полчаса, какон с овчаркой на поводке, в сопровождении молодого автоматчика уже мчалсяпо ее следам. Огромная овчарка с высунутым влажно-розовым языком рваласьнапористо вперед, почти волоча за собой морщинистого денщика; он обливалсяпотом, упирался ногами почти в каждый бугорок, стараясь сдержать огромногопса, дышал хрипло, с присвистом и, казалось, вот-вот свалится и испуститдух. И бежал дальше, на ходу одной рукой отирая мокрое, в красных пятнах,узкое клинообразное лицо. Молодой солдат, следовавший за ним, задорнопокрикивал:
— Шнеллер, шнеллер!.. Марш-марш!
Отто не обращал на него внимания, все силы употребляя, вероятно, нато, чтобы не упасть, не выпустить из руки поводок, прикрепленный кошейнику овчарки...
