Вначале ей показалось, что Штимм поцеловал ее щеку просто в знакблагодарности: она согласилась войти к нему на одну минутку, как онпросил. Да, он на самом деле приготовил для нее сюрприз. Он показал ей ееувеличенный портрет, сделанный на прекрасной бумаге и наклеенный назолотистый картон; она была так хороша собой на этой подретушированнойфотографии, что невольно улыбнулась.
Не поддайся она этой слабости, и не было бы всего остального.«Мамонька, родная!» — простонала она, уткнувшись лицом в колени. Перед еемысленным взором промелькнули лица дорогих ей людей: Виктора, которогоона, казалось, так горячо любила, встревоженной и опечаленной матери,озабоченного, со скрытой, сдержанной нежностью отца, когда его провожалина фронт...
«Возьмите ваш прекрасный портрет, — сказал ей Штимм, — и позвольтемне на прощанье — перед тем, как вы вернетесь домой, к маме, сказать вамвсего три слова... Можно?»
И снова он смотрел в ее глаза. Этот взгляд пугал ее. Онадогадывалась, что за слова готовит он сказать ей.
— Сегодня мой день рождения, и я позволил себе некоторые вольности...Я не должен был признаваться вам, Люба, в своих чувствах, но это оказалосьвыше моих сил. Я люблю вас, я полюбил вас с той самой минуты, как толькоповстречался с вами, и я буду любить вас до конца своей жизни...
Люба была ни жива, ни мертва. А он уже стоял перед ней с двумярюмками. «Кто знает, может быть, он погибнет на войне, но он будет хранитьв своем сердце ее милый образ, носить его в себе до последней минуты своейжизни...» Он говорил ей эти слова, и в его глазах светилась то грусть, товолнующее беспокойство, а в вытянутых руках еле держались две небольшиерюмки, наполненные словно крепким чаем. «Поздравьте меня, милая Люба...меня всегда в этот день поздравляла сестра Эльза и моя мама... Это совсемнестрашно, один глоток, я верю, что он принесет счастье!..»
И она выпила. У нее перехватило дыхание, обожгло грудь... Черезминуту у нее странно и весело закружилась голова, и вместо того чтобы идтидомой, она почему-то села на стул, и перед ней незаметно появилась полнаярюмка с тем же огненным «чаем». Из какого-то упрямства, из желания сделатькому-то назло, может быть, больше всего этому Штимму, Люба сказала, чтоничего не боится, ни немцев, ни этого жгучего вина, ни его, ФранцаШтимма...
— Мама! — закричала Люба в голос.
— Дорогая, успокойся. Уже утро. Сейчас показываться тебе на улиценельзя, — сказал Штимм, выходя из-за занавески. Он был одет в светлуюшелковую пижаму. Лицо его было розовым, свежим. Видно, он только чтопобрился: от него веяло одеколоном.
— Что вы со мной сделали? — захлебываясь в слезах, прокричала она.
— Это любовь. Настоящая любовь... Я люблю тебя, я никогда тебя неоставлю, — сказал Штимм, нежно обнимая ее.
Глава двенадцатая
Полицай Степан Шумов, охранявший квартиру Франца Штимма вместе снемецким патрулем, первый досконально пронюхал о том, что случилось там,внутри, за затемненными окнами. Приоткрытая им тайна немедленно пошлагулять от избы к избе, от колодца к колодцу, по всему селу. Бабы охали,вздыхали и на все лады судачили о происшедшем, выворачивали всюподноготную семьи Зерновых.
Усталая после работы на ремонте дороги, Марфа, придя домой, необратила внимания на отсутствие дочери. До поздних сумерек Коленька сребятами играл возле соседской избы, не возвращалась и Люба. «Наверное, уподружек заболталась, поди, скоро придет», — думала Марфа. Наступилаполночь. Немцы произвели, как обычно, круговой обстрел местности. Делалиони это каждый раз в двенадцать часов ночи, поливая пулеметным огнемопушки леса, овраги, дальние и ближние подступы к деревне. А дочь словноканула в воду. Марфа огородами сбегала к соседкам, но те ничем утешить еене смогли. Всю ночь не смогла она заснуть. Уложив Коленьку, она то и делоподходила к окну, всматривалась в улицу, выходила во двор и прислушиваласьк малейшему шороху.
А утром, когда черная молва докатилась до нее, Марфа ахнула ипобелела, как полотно. А сердце на что-то еще надеялось, рвалось на помощьпопавшей в беду. И Марфа, словно очумелая, что есть мочи понесласьразыскивать дочь. Теперь лицо у нее горело от прилива крови.
Возле школы Марфу остановил часовой. Она объяснила, что ей необходимовидеть офицера Штимма. Однако солдат, не обращая внимания на ее слова илине желая вникать в их смысл, навел на нее автомат и прокричал свое:«Цурюк!» — «Назад!» Марфа не отступила и тоже крикнула:
— Дочка моя, Люба, дитя, как там у вас — кинд, кинд у офицера Штимма!
Солдат на мгновение задумался, напряженно наморщил лоб, что-тосоображая, потом спросил Марфу:
— Муттер? Мамка?
В то же время с шумом распахнулось окно, и в нем показалась Люба.
— Мамочка, дорогая! — закричала она.
Марфа растерянно уставилась на дочь и появившегося рядом с неюбелокурого офицера. Она стояла ошеломленная и не знала, что делать. Ноги унее подкосились, горло сдавила спазма, тело судорожно передернулось.«Значит, все так и есть, как говорили. Потаскуха, продажная шкура!..»
