Между тем Штимм отдал какое-то распоряжение часовому. Солдатвытянулся перед ним, а затем знаками предложил Марфе идти вперед.
Когда Марфа вошла в комнату, в нос ей ударил запах духов исигаретного дыма. Не успела она осмотреться, как из соседней комнатывыбежала Люба, кинулась ей на грудь и зарыдала. Марфе стало нестерпиможалко дочку, хотелось сжать ее в своих объятиях, увести как можно быстреедомой. Но через миг она отбросила дочь от себя. Люба не удержалась, упалана пол, обвила руками голову с взлохмаченными волосами и отчаяннозаплакала.
Штимм выпрямился, смерил Марфу ледяным взглядом.
— Какое имеете вы право так обращаться с ней? Я не позволю...
— Вот как ты заговорил! — не помня себя от гнева, закричала Марфа. —У меня есть право, я ее родила, я ее вырастила! А вот ты... Захватилсилой, обманул, как разбойник утащил ее из моего дома. Подлец!..
Казалось, слова Марфы, ее горе, ее гнев глубоко подействовали наШтимма. Он даже пропустил мимо ушей это «Подлец!» — только побледнел,нахмурился. Выждав момент, когда Марфа подавленно умолкла, он тихо итвердо сказал ей:
— Вы напрасно горячитесь. Ваша дочь будет жить здесь как хозяйка.Многие немецкие девушки из хороших семей сочли бы это за честь для себя. Ясо своей стороны сделаю все, чтобы Любе было в этой квартире уютно ихорошо.
— А я не хочу, ненавижу... — приподняв голову, сквозь слезыпрокричала Люба.
— Ты и твоя мать скоро поймете, что я неплохой человек. Вы непонимаете, — обращаясь к Марфе, громко произнес Штимм, — вы не знаете, чтоугрожает Любе... Ее могут отправить в трудовой лагерь в Германию. О, вы неимеете представления, что такое есть лагерь! А здесь, со мной Любе ничегоне угрожает, ей будет хорошо.
— Мамочка! — точно прося защиты, вновь вскричала Люба и, поднявшись спола, бросилась опять к матери.
— Не подхода! — в гневе отрезала Марфа. — С этой минуты ты мне недочь, не будет тебе места в моем доме, приюта в моем сердце.
— Мама, мамочка, — дрожа всем телом, шептала Люба, пытаясьприблизиться к ней.
— Не подходи, я проклинаю тебя!
— Что ты говоришь!..
— Продажная тварь, — кинула ей Марфа и, круто повернувшись, вышла издома.
И думала ли когда-нибудь Люба, что судьба бросит ее в такой страшныйводоворот жизни! Обольщенная врагом и отверженная матерью, она неожиданнооказалась выброшенной из своего дома, лишилась родных и друзей, очутиласьв стане заклятых врагов.
...Отлучаясь на операции по «заготовке» продовольствия, Штимм ни наодин час не оставлял Любу без присмотра. Кроме круглосуточного поста,который и без того обрекал Любу на плен, Штимм приставил к ней еще своегоденщика, пожилого морщинистого солдата по имени Отто. Благодарный судьбе исвоему лейтенанту за то, что ему не надо ни в кого стрелять, Оттоскрупулезно выполнял служебные обязанности и все поручения Штимма: убиралкомнаты, стирал белье, получал особый офицерский паек для господиналейтенанта; по утрам чистил его сапоги и варил кофе, а вечером ходил вштаб местного воинского подразделения за почтой для Штимма. Прежде Оттодолжен был также сопровождать своего господина в поездках и охранять его,но с появлением Любы Штимм освободил денщика и от этой обязанности.
Однажды Штимм в сопровождении унтер-офицера Грау отправился нанесколько дней в инспекционную поездку по району. Оставшись одна, Любапомогла старому солдату прибрать квартиру, вскипятила самовар и пригласилаего напиться чаю. Отто достал свои запасы яблочного джема, домашниесухари, хлеб, порцию маргарина и кусок ливерной колбасы. Он выглядел оченьдовольным, его выцветшие голубые глаза сияли, он делал бутерброды смаргарином и джемом, потчевал Любу, именуя ее то «майн кинд» — «мое дитя»,то «либе фройляйн» — «милая барышня», однако стоило Любе только заикнутьсяо том, что она хотела бы пойти домой повидаться с малолетним братом, какОтто мгновенно потускнел и насупился.
— Нельзя, — сказал он.
— Почему? — спросила она. — Пойдемте вместе, цузаммен, — пояснила онанемецким словом. — Вы знаете, где мой дом?
Отто кивнул, подумал и сказал, поглядев по сторонам, как будто кто-томог подслушать его:
— Не можно... Ферботэн. Твой дом жил офицер-партизан. Наш лейтенантШтимм гратулировал... это есть... давал подарок для оберштурмфюрераФишера... такий эсэс-официр, он тут был. Он фершпрохэн... это есть обещалнашему лейтенанту не делать допрос твоя мамка. Ты, мой кинд, не можешьвидеть твой дом, твой малый брат, твой мамка. Герр Штимм обещал это дляэсэс-официр.
Выслушав Отто, Люба расплакалась и стала убирать со стола, а денщиквскоре исчез из дома. Он вернулся через час. В руках у него был небольшойузелок, там оказались Любины платья, белье. На своем тарабарском языке,состоящем из русских, немецких и чешских слов (Отто был судетским немцем),он объяснил, что был у ее матери.
— Вы хороший человек, Отто, поэтому я вас очень прошу... Передайтемоей маме записку, письмо... дас бриф, — сказала она. — Раз я не могувидеть ее, так пусть она прочитает мое маленькое письмо и ответит мне.
— Да, письмо, письмо, — закивал он, потом тяжело вздохнул. — Гут.
