— Здравствуй, дорогая! Я так благодарен, что ты пришла, я так хотелтебя видеть, — растроганно произнес он и без стеснения крепко обнял ее. Иопять не то от страха, не то от растерянности Люба почувствовала, чтоцепенеет. Штимм поцеловал ее руку, потом лицо и пристально посмотрел ей вглаза.
— Что с тобой? Ты нездорова?
Любе хотелось сказать ему что-то дерзкое, но неожиданно для себя,коснувшись живота рукой, она прошептала:
— У меня же ребенок, — и словно ища у него сочувствия и поддержки,уткнулась головой ему в плечо.
Штимм нежно привлек Любу к себе, спокойно и твердо сказал:
— Не волнуйся, милая. Это очень хорошо. Мне нужен сын или дочь, всеравно. Ты знаешь, на войне бывает всякое и меня могут убить, но теперь уменя останется свое дитя.
— А где же тебя так ранило? — спросила Люба.
Этот вопрос внезапно пробудил в душе Штимма чувство тревоги. «Я жив,я здесь, в госпитале, — пронеслось в его сознании, — но я мог бы здесь ине быть, а лежать в неуютной русской земле».
При выписке из госпиталя Штимму был предоставлен отпуск. И хотяпродолжительность его исчислялась всего десятью днями, он мог бы успетьпобывать дома, проведать близких друзей, провести целую неделю в тихойсемейной обстановке. Он знал, что старый отец, советник коммерции, и матьждут не дождутся встречи с ним. В своих письмах они как бы между прочимчастенько сообщали ему то об одной, то о другой знакомой девушке из ихкруга. После госпиталя он поехал бы повидаться со своими заботливымистариками, если бы... Если бы, разумеется, не Люба, которая с каждым днемстановилась для него все роднее и ближе.
Сослуживцы радостно встретили возвратившегося из госпиталя Штимма.Они с ужасом вспоминали все, что с ним произошло, и в один голос твердилио счастливой звезде господина лейтенанта, которая помогла ему спастись отгибели. По такому случаю в квартире Штимма была назначена пирушка.Основная забота по ее подготовке легла на плечи старика Отто. Пришлосьпотрудиться и Любе. При ее участии был подготовлен стол для гостей, нокогда они явились, она, сославшись на нездоровье, ушла в свою комнату.Штимм заметил в глазах товарищей по службе искорки сожаления.
Державшийся особняком оберштурмфюрер Ганс Фишер, дымя толстойсигарой, спросил Штимма, улучив удобный момент:
— Слушай, дружище, скажи откровенно, ты надолго связался с этойкрасоткой?
— До гроба, до последнего вздоха, — с серьезным лицом ответил Штимм.
— Нет, кроме шуток?
— А разве это плохо, Ганс?
— Плохо? Откуда я знаю? Но ты, по-моему, чертовски смел.
— А почему я должен быть трусом?
— Ну, а если вся эта твоя затея дойдет до моего шефа? Хоть ты ипринадлежишь к вермахту и у тебя связи в Берлине, мой генерал можетиспортить тебе карьеру.
— За что? — искренне удивился Штимм.
— За то, что ты предпочел русскую немке. Потом, возможно, твоякрасотка подослана к нам партизанами. Русские это могут делать.
— Вот уж об этом я никогда не думал!
— А следовало бы подумать, — пыхтя сигарой, высокомерно заметилФишер.
— Чепуха все это, Ганс, — отмахиваясь от его ядовитого дыма, сказалШтимм. — Ты прекрасно знаешь — в своем кругу мы можем говорить об этомоткровенно, — что наши солдаты убивают здесь многих людей, иногда вешаютрусских и даже сжигают их в своих жилищах, и никто из нас не боится, чтокто-то накажет нас за это. И разве на фоне этого любовь к русской девушкеможет считаться преступлением? Наказывать за любовь — это что-то не оченьукладывается в моей голове.
— Смотри, Франц, твое дело, я тебя предостерег, чисто по-дружески, —многозначительно произнес Фишер.
Рядом кто-то щелкнул каблуками.
— Господа офицеры, общество чувствует себя без вас как корабль безруля и без ветрил, — высокопарно произнес штабс-фельдфебель Капп, полный,рыхлый человек.
— Тогда прошу всех к столу, — сказал Штимм и первый прошел к своемуместу. За ним последовали гости. И скоро тема любви к русской девушке былапозабыта, утонула в вине.
Пили все, много, дружно, за великую Германию, за фюрера, за егонепревзойденное полководческое искусство и невиданные в историиблистательные победы. Пили за успехи германского оружия на юге России, завсемирную победу рейха. Потом в едином порыве все поднялись и громкозапели:
— Германия, Германия превыше всего...
Особенно ликовал штабс-фельдфебель Капп,
старый
членнационал-социалистической партии. Он с особым восхищением говорил опророческом даре фюрера и, как всегда, был категоричен в своихзаключениях.
— Господа офицеры, дорогие коллеги, — с пафосом говорил он, — ясчитаю, что Кавказ уже наш. Нынче-завтра над Казбеком и Эльбрусомвзовьется наше немеркнущее знамя. Без Кавказа Россия как разъяреннаятигрица с перебитыми задними ногами. Конечно, она будет еще некотороевремя рычать, но укусить уже не сможет. С завоеванием Кавказа германскомусолдату откроется дорога и в Индию. Итак — ура! За нашу победу. Зигхайль! — подняв рюмку, воскликнул он.
Когда выпили, Штимм сказал:
— И все-таки пока не возьмем Москву и Ленинград, Россия все еще небудет нашей.
