Пожилой и опытной акушерке было уже ясно, что представляла из себя еепациентка. При виде лица с затуманенными от боли глазами, ей становилосьпросто по-человечески жаль Любу, у нее все больше росло убеждение, что онаимеет дело не с каким-то особо тяжелым родовым случаем; вся сложностьположения заключалась, по-видимому, в чисто психологическом настроепациентки, который и влиял на ее общее состояние и даже на частоту иинтенсивность схваток.
— Ее можно понять, несчастная девчонка, — вполголоса произнеслаакушерка, обернувшись к медсестре.
Люба продолжала стонать и метаться от разрывающей ее боли.
— Еще немного терпения, и все будет хорошо. Рожать всем трудно, —сказала сестра.
Люба хрипловатым голосом ответила:
— А мне, может, трижды труднее. Вы же ничего не знаете...
— Да что уж тут знать, — спокойно и в то же время твердо сказалаакушерка. — Будь мужественна, это очень важно и для тебя, и для твоегоребенка. Свет не без добрых людей, Зернова, люди все поймут, а раз поймут,то и простят. Терпи уж.
...Было раннее утро. На темном небе еще светились, не успевпомеркнуть, далекие звезды. Низко над землей, над покрытыми снегом полями,дорогами, над скованной льдом рекой, так же как и сутки назад, мелаколючая поземка. Где-то недалеко от больницы лаял пес. И вдруг, заглушаясвист ветра и лай собаки, в палате раздался звонкий крик ребенка, толькочто появившегося на свет. Старая акушерка с утомленным, но в эту минутусмягчившимся, подобревшим лицом подняла новорожденного перед глазами Любыи сказала:
— Мальчик.
Рапорт покойного гауптштурмфюрера Фишера, несмотря на заступничествотоже покойного майора Бломберга, имел для Франца Штимма неприятный исход.По приказу начальника интендантского управления он был отстранен отдолжности инспектора и назначен командиром особого подразделения,занимавшегося насильственным изъятием у крестьян, уклонявшихся от уплатыналогов, продовольствия и фуража. Правда, берлинские друзья, прежниесослуживцы отца, не оставили и тут Штимма в беде. Из главногоинтендантского управления позвонили начальнику армейского управленияполковнику Бекеру и конфиденциально просили его не портить карьеру ФранцуШтимму, пылкому, увлекающемуся, но безусловно честному, патриотическинастроенному офицеру. В результате Штимм получил в срок полагавшееся емуочередное повышение в чине и стал обер-лейтенантом. Что касаетсячрезвычайно неприятной для него строевой должности, то полковник как-то сглазу на глаз посоветовал Штимму потерпеть, пока в интендантскомуправлении не появится подходящая вакансия.
И приходилось терпеть. Все лето и осень прошли для Штимма внепрестанных тревогах и хлопотах. Они возникали каждодневно, ежечасно.Штимм отлично понимал, что широко разрекламированный «новый порядок»остается непрочным. Оккупационная администрация не пользуется доверием унаселения. Крестьяне всячески саботируют ее приказы. Они укрываютпродовольствие, прячут скот, уклоняются от разных повинностей.Немногочисленные промышленные предприятия почти бездействуют, не хватаетрабочей силы. Штимм отдавал себе отчет и в том, что «новый порядок»держится лишь на штыках, на дулах автоматов, на виселицах. Тем не менееотказаться от политики насильственного выкачивания продовольственных исырьевых ресурсов в оккупированных областях и жестокого подавления любогонедовольства русских германское командование не собиралось, и это былотоже ясно Штимму.
На другое утро, после того как Любу в сопровождении старушки Лукерьиотвезли в больницу, Штимм один сидел дома и предавался невеселымразмышлениям. Из головы не выходили слова его товарища-лейтенанта, толькочто отправленного на фронт: «Завидую тебе, Франц. Ты просто счастливец,обладая таким ангельским существом. Береги ее, отправь в Берлин иликуда-нибудь в нейтральную страну. Война кончится, и это будет лучшим излучших твоих трофеев».
«Но к чему он говорил мне такое? Разве я ее не берегу? Разве я ее нелюблю? Отцу и матери я послал наше фото. Но от них уже какую неделю нет нистроки... Действительно, здесь оставаться ей нельзя. Тем более у насдолжен появиться ребенок. А может, он уже появился? Надо с Любой что-тоделать, спасти хоть ее с ребенком. Ведь и меня могут, кто знает, в одинпрекрасный день отправить на фронт».
Штимм раздумывал, предавался воспоминаниям, а за окном трещал мороз ипосвистывала метель. Было скучно, тоскливо. «Сколько времени на чужбине!..Русские смотрят на всех немцев в униформе, как на своих заклятых врагов.Того и гляди, останешься без головы. Какой-то заколдованный круг. Одноутешение — Люба. Скорее бы она возвращалась!»
