Вся сила, казалось, вытекла из тела, хотелось только забраться в берлогу подобно медведице и спать до следующей весны. А там… Вернуться в Мшанку родную, снова таскать папке и дядькам полдники на коромысле и не мечтать больше о далеких городах и необыкновенных встречах. Хватит с нее и обыденного, оно и душеньке, и телу полезнее всего этого кошмара… Она прислонилась к яблоневому стволу и блаженно вздохнула: природная сила потекла внутрь, очищая и выглаживая спутавшиеся душевные струны.
Неведомо, сколько прошло так времени — может, минуты, может, и часы… Услышав шаги, она не удивилась. Беломир сел рядом, не прикасаясь и даже не поворачивая к ней головы. Но его присутствие не могло быть сильнее, даже если бы он сейчас целовал ее так, как и хотелось — сильно, жадно, теряя свое дыхание в ее истомившихся устах.
— Я слышала лиходейку мыслями, не только ушами, — глухо проговорила наконец Весняна. — Она повторяла твои слова… О том, что если не удастся выгнать темника, нужно убить княгиню. И сказала — притворись, что слаба. Убей Пребрану, скажи князю, что сделала все, что смогла, но не справилась. Он тебя любит, простит. Женится… Дети пойдут у вас сильные, каких земля не носила с древних времен.
— А ты отказала, — произнес Беломир. — И правильно сделала — от такого страшного преступления никогда не бывает добра, ни самому, ни детям, ни даже правнукам в десятом колене. Спасибо тебе, Весняна Осьминишна. Сказал бы и больше, да… Не могу.
Она искоса взглянула на его губы и заострившиеся, покрытые светлыми мягкими волосами скулы и подбородок. Какой же он еще молодой… Четыре года всего разницы. Но он — государь князь, она же — дочь смерда. Баженецкий дар их разводит, а не сближает. И хоть бы не было Пребраны, невесту бы ему пришлось выбирать по знатности, а не по любви горячей…
— Зачем ты пришел? — она не хотела, чтобы вопрос прозвучал грубо, но вышло именно так. — Знаешь ведь, лучше нам держаться подальше друг от друга.
— Знаю, — но говоря так, князь взял ее за левую руку и стал играть девичьими пальчиками, а потом так провел большим пальцем по внутренней стороне ее ладони, что Весняна зажмурилась. Ее охватило жаром вдвойне — и собственным, и исходящим от Беломира. — Только я послом пришел, тебя зовет княгиня, хочет сказать что-то важное.
Значит, не вся ее мука кончилась. Придется пойти туда, посмотреть в глаза женщины, которая имеет право любить этого мужчину, спать с ним, улыбаться ему хоть денно и нощно. Придется выслушивать благодарности, что-то отвечать, делать вид, что рада, и…
Невыносимо это. Боги, ну за что же вы так со мной? Я ли вам не послушная работница? Я ли не рискнула жизнью своим и разумом ради невинной женщины? И это мне… За послушание ответочка? Видно, любите вы шутить. И недобро шутите.
— Идем, светлый князь, — она подождала, пока он встанет, и протянула руку, якобы за помощью при подъеме. На самом деле, конечно, могла вскочить с легкостью, потому что яблонька восполнила почти все утраченные силы. Однако, памятуя о повадках Мирки — не лучше ли хоть иногда позволить мужчине побыть самым сильным и нужным? Невинная хитрость, почему б и нет.
Пусть Пребране достается весь ломоть пирога, а ей — одни крошечки. Она и такому угощенью рада.
Возвращение во дворец было совсем не торжественным. Беломир шел впереди, Весняна сверлила взглядом его спину и молчала.
В покоях княгини царила тишина, куда-то сгинули все посторонние. Сама Пребрана, бледная, худенькая, в простом повойнике с платком и каком-то восточном, изукрашенном лентами одеянии, похожем на длинный свободный мешок, разбирала сундук с приданым.
Это был именно тот сундук — на крышке красовались знакомые Весняне знаки с калиновой веточкой, голубкой на гнезде, засеянным полем и другие. Крышка была откинута, внутри грудами лежали драгоценные одеяния, белье, украшения…
А Пребрана, сидя на низкой табуретке со стопкой вышитых рушничков, тихо плакала.
— Что с тобой, жена? — Беломир вмиг стал из мягкого задумчивого возлюбленного строгим и жестким владыкой. Он подошел к ней и приподнял пальцами подбородок. — Позвать обратно служанок? Говорил же, рано их отсылать!
Она отмахнулась, утерла слезы, достала из стопки один длинный рушник с красными петушками, прочие кинула в сундук. И захлопнула крышку.
— Сядь, муж. И ты, целительница светлая, сядь, будь свидетелем разговора моего с князем Беломиром, ибо ты жизнь и душу мои спасла, тебе я верю.
Повиновавшись настойчивой просьбе, баженянка присела на ближайшую лавку и чинно сложила руки на коленках.
Беломир вздрогнул, что-то хотел сказать, но передумал и пристроился рядом.
— Начну речь свою с того, что сознаюсь во лжи тебе, муж мой и владыка. И хоть не моя то ложь, а клубок из нее при моем участии сплелся, и так он меня опутал, что быть бы нам несчастными до скончанья жизней. Только стряслась беда с темным духом, и открылись очи мои — поняла, что умирать и уносить неправду в могилу самое страшное, что может быть с человеком.
Пребрана выдохнула и помолчала. Двое слушателей застыли, как вырезанные из липового дерева светлобожьи образы.
