— Отец мой, Бранибор, очень хотел вернуть те златоносные земли у южной границы. И когда понял, что есть возможность выдать меня за тебя замуж, ухватился обеими руками. Только одно он забыл упомянуть при подписании Рудничного ряда — что бесплодна я. И наследника мужского пола не будет точно. Значит, открыта дорога к тому, чтобы истребовать захваченные вами земли назад как можно скорее, и по закону.
Есть, однако, выход: ежели засвидетельствую я ложь отцовскую перед тобой и большим княжеским советом, тот ряд можно будет считать недействительным. И нашу свадьбу… Тоже. Все равно мы с тобой вместе не были, как муж и жена.
— К чему ты все это говоришь, жена? И когда — именно сейчас⁈ — судя по голосу и прорезавшейся на лбу глубокой морщинке, Беломир был не просто потрясен, а совершенно вне себя. Кроме того, Весняна ощущала, как волна тепла идет от его тела, и слышала, как беспокойно возился в неяви шумный Похвист, а рядом разгорался все жарче сокол Рарох.
— К тому, муж мой, что хочу развода. Решила я в благодарность спасшим меня светлым богам стать их служительницей, целительским делом заниматься. — И Пребрана обвела себя кругом и поднялась на ноги. — Пока я еще слаба, конечно… Но едва поправлюсь, уеду в лесной храм Раданы Летуньи, что на западной границе княжества твоего стоит уж пять сотен лет. И нет, муж мой, не отговоришь ты меня никоим образом — выход этот и тебе, и мне развяжет руки. А отцу моему неповадно будет обманом дела вести да кровь родную на алтарь класть без спросу, может, подумает на досуге о нечистом сердце своем и и том, что за богатство оставит он сыновьям.
Внезапно окруживший Весняну палящий жар схлынул. Голос Беломира прозвучал резко:
— Не судьба мне, выходит, счастливым в браке быть. Неволить не стану, давай сюда рушник, коим нас на свадьбе связывали.
Пребрана молча подала ему требуемую вещь, князь схватил рушник, сложил вдвое, слегка перекрутил и вытянул правую руку.
— Прикладывай, пока я не передумал.
Весняна смотрела — и не видела, слушала — и не слышала. Она будто вышла из тела, оставаясь только безмолвным неподвижным свидетелем события, которое не могла вообразить даже во сне.
А князь уже связал свою руку с рукой жены и обнажил кинжал.
— Согласна ли ты, Пребрана Браниборовна, развод мне дать, по обычаю предков, по воле своей и без обиды сердечной?
— Согласна. А ты, Беломир Негославович, согласен развод мне дать, по обычаю предков, своею волею и безо всякой обиды?
— Да.
Когда кинжал завис над узлом рушника, Весняна вскочила. Неправильно все шло! Не так должно было все кончиться, боги, снова вы шутите!
Но узел распался, Пребрана опустила голову, и светлый князь Беломир быстрыми шагами вышел из покоев уже бывшей супруги.
Что-то неловко пробормотав, Весняна простилась и сбежала к своим.
Укромные покои при храме показались изнемогшей Весняне дивным чертогом, превосходящим княжеский.
Ладка и Мирка встретили ее, ахая и охая, рядом с ними вдруг оказались улыбающиеся Вышата и Гуляй. И когда Зареслав этих разгильдяев из затвора выпустил?
Но Весняне было лень даже думать об этом, тем более о нежных взглядах, которые Гуляй метал в подозрительно румяную Ладку, или о томных — посылаемых Миркой вроде бы невозмутимому Вышате Златановичу.
— Что слышно во дворце, рассказывай? Тут нас уже обнадежили, что княгиня спасена и княжество в безопасности, — затараторила Ладана, ведя сестру к накрытому обильному столу. Таков праздник Воибора Могуты, божества воинов, охотников и князей — всегда на нем угощают едва ли не сытнее, чем даже в Огнесветов день.
Баженянка рухнула на лавку, устало сорвала ритуальное очелье и браслеты, бросила их куда-то в сторонку и пальцем ткнула в большой кувшин с подслащенной водой. Живот сводило от голодных судорог, а вся жидкость, казалось, испарилась из нутра во время той дикой сцены с князем и княгиней.
Только не думать о том. Не загораться дурной надеждой… Взять себя в руки надобно, и все.
— Гуляй, будь ласков, налей полную кружицу, — голоса не было, приходилось себя принуждать шевелить губами и языком. — И отрежь сыру свежего с хлебушком, что ли.
— Сию минуточку, матушка баженянка, — дурачась, пропел рыжий бродяга. И подмигнул со значением. — А может, вареньица из княженики налить, хлебушка обмакнуть для здоровьичка? М-м?
— О, вареньице — это сила, — оживился и Вышата. Потянулся к большущему караваю пшеничного хлеба, взял нож-пилу и стал щедро нарезать угощение. — Кто бы подумал, что я в главном храме княжества полюблю вареньице. Дома-то брезговал даже заморским лакомством.
— Это оттого, что зажрался ты, боярич, — Гуляй уже ловко лил густое, неимоверно духовитое варенье в миску в виде уточки. — Зато в затворе вон как отощал, взбодрился, хоть козликом на утес высокий заберись — ничего не будет.
Златанович замер и нехорошо повел ножом в сторону второго бажененка:
— Наглеешь? Зря я тебе вчера помириться предлагал. Таким, как ты, только покажи доброе отношение — сразу руку по локоть откусят.
