Этой ночью я так и не смогла уснуть. Мозг проигрывал события нескольких последних дней: приезд, знакомство с Тайфуном, похищение, первая встреча с Марией, при которой нормальные сестры обнимаются и делятся новостями, а не обмениваются ядом. Зато я знала, что даже после смерти не пропаду, потому что любимая младшая сестра не оставит мою грешную душу. Думаю, для того, чтобы еще сильнее бесить.
Утром, облачившись в юбку ниже колена и шелковую блузку, сделав легкую укладку, я продолжала смотреть на пакет. Я знала, что там крупная сумма, на которую Анабель сможет прожить долгое время, не работая и позволяя себе ни о чем не беспокоиться. И, признаться, такое положение вещей все же лучший расклад. По крайней мере, лучше бедности.
Это паршивое объяснение и оправдание.
Я не понимала, почему должна распинаться перед ней, когда по-настоящему виновный в смерти Генри человек спокойно жил, даже не задумываясь о чувствах других людей. Они с Марией будут отличной парой – сестра тоже никогда не принимала жизни других, потому что ей не хватало ума понять, что у всех своя история. И может быть, я была излишне эмоциональной, но хотя бы знала, что такое забота.
Я резко поднялась с дивана, боясь передумать, взяла пакет с такой силой, что пальцы побелели.
Ощущение немного шершавой поверхности держало сознание на плаву, позволяя не задумываться, а действовать на автомате: бездумно сесть в машину, так же бездумно доехать до адреса, по которому приезжала много раз в прошлом, заглушить мотор и, как в замедленной съемке, подняться на третий этаж старого здания. Жаль, что этот автоматизм не распространялся на звонок в дверь.
Потому что перед табличкой с номером сто девятнадцать я застыла, устремив взгляд в пространство. Я знала, что эту дверь больше никогда не откроет улыбающийся мужчина, не пригласит внутрь с бокалом вина в руке, не обнимет на прощание и не осыплет комплиментами с головы до ног. Больше никогда. И даже если бы он остался жив, этого все равно больше никогда бы не произошло. Но мне хотелось, чтобы он продолжал жить, открывая дверь жене и ребенку.
Я подавила желание заплакать, выжигая в сердце еще больше ненависти к Тайфуну, а затем рука все же взметнулась в воздух. Костяшки ударили о деревянную поверхность несколько раз. Дверь открылась, в проеме появилось удивленное лицо Анабель, которое тут же исказилось от странной смеси боли и злости.
– Убирайся, – прошипела она, намереваясь захлопнуть дверь, я вовремя подставила ногу.
– Открой и выслушай меня, – в голосе прорезались стальные нотки, от которых обычно замирал даже Матиас, зная, что еще немного – и в воздухе может залетать посуда. Анабель застыла, раскрыв рот. – Мне плевать, что ты обвиняешь меня. – Я по-хозяйски вошла внутрь, закрыв за собой дверь, в глубине души надеясь, что за спиной у нее не припрятан нож. – Отец прислал меня с этим. – Пакет с деньгами тут же оказался в руках Аны, девушка хмыкнула, повертела его, а затем сунула обратно.
– Думаешь, сможете откупиться?!
– Ты совсем дура, Анабель? – не сдержалась я, небрежно бросив деньги на тумбочку в прихожей. – Ты не думала, на что будешь содержать ребенка? Не думала, как будешь жить дальше? Генри не вернется, спасая тебя и не виноватого в твоей тупой гордости малыша.
– Ты не имеешь права произносить его имя, – срываясь на слезы, произнесла она, и я едва не заплакала вместе с ней.
– Я знаю, что я последний человек, которого ты бы хотела видеть в своей жизни, Ана, – прошептала я, сбрасывая туфли и осторожно приближаясь к девушке. – Но я хочу, чтобы ты знала, что Генри безмерно уважал тебя, в какой-то степени даже любил. И за все время, что вы женаты, он тебе не изменял и даже не думал об этом. Знаю, ему пришлось очень сложно из-за меня. И знаю, что ты ненавидишь меня всем сердцем, но подумай о ребенке, подумай о том, что жизнь сложна, а твоя – тем более. Отец просил предупредить, чтобы ты не болтала. А я прошу о том, чтобы ты жила ради ребенка, и, если тебе или ему что-то понадобится, ты можешь обратиться ко мне. – Невыносимо было видеть гордую и бесконечно красивую Анабель такой разбитой, едва стоящей на ногах и захлебывающейся слезами. Мы никогда не ладили, учитывая нашу с Генри историю, но ни она, ни он не заслуживали того, что им пришлось пережить, попасть так близко в окружение семьи Перес. И в какой-то момент я шагнула вперед и прижала ее к груди. А она не сопротивлялась, повисла на мне и дала волю слезам.
– Прости меня, Луиза, прости, – прошептала Ана. – Я не знаю, как буду жить без него. – Стало страшно от того, насколько сильно она зависела от своего мужа, от его присутствия. Мне казалось это одновременно и силой, и настоящим проклятием, потому что сейчас ее сердце разрывалось от боли, не желая верить в то, что в этом мире она осталась абсолютно одна. Без семьи, поддержки, любви и помощи.
