Я глубоко вздохнул, прикрыл глаза, вместо того чтобы поддаться эмоциям, шумно выдохнул. И, когда глаза вновь открылись, уже ничего не отягощало мою душу.
Я вернулся в машину, поймал в зеркале взволнованный взгляд Хорхе, в ответ на который отрицательно покачал головой.
– Куда сейчас?
– Пройдусь, – небрежно бросил я, выбираясь из машины. Решение созрело за долю секунды. Сейчас существовало только одно место, где мне нужно быть.
Хорхе открыл окно, высунул голову, оглядывая меня с головы до ног. Выглядел я, видимо, скверно, потому что парень скривился, поджав губы, и произнес:
– Позвони, когда нужно будет забрать. – Я кивнул, зажигалка в пальцах щелкнула, осветив лицо на секунду оранжевым светом. – И ты всегда можешь пожаловаться мне на то, что красотка тебя отшила, – нарочито весело проговорил Хорхе. – Я бы на ее месте тоже бы послал тебя к черту.
– Ты говоришь мне «иди к черту» каждый день вместо «доброе утро», – отозвался я и, усмехнувшись, направился в нужную сторону.
Луиза Перес жила в районе прямо противоположном тому, где находился дом ее отца. Жилой комплекс, к слову, единственный в городе, располагался на выезде, немного дальше уже начиналась междугородняя трасса. Так что я знал, куда мне сейчас нужно, словно высшие силы привели сюда именно сегодня.
Я двинулся вперед, к границе города, выкуривая сигарету за сигаретой, совсем не жалея свое здоровье. Да и нужно ли оно мне, если большинство живущих в мире мафии не доживали и до тридцати? Главы существующих сейчас семей – большое исключение, которое я даже не знал, как назвать. Мой отец добровольно ушел на «пенсию», решив, что заработал уже все, что мог. Хотя я не исключал возможность того, что он и на Майами, или где он там грел задницу, организовал какой-нибудь малозаконный бизнес.
За городом располагалось старое кладбище, укрытое густой зарослью деревьев, создающих тень и какую-то жуткую, тихую атмосферу. Рядом с деревьями всегда жили птицы, но здесь ни одна из них не пела, будто время замерло. Абсолютная тишина, нарушаемая только шелестом все еще не опавших к осени листьев и легким морским ветром.
Для конца августа погода выдалась слишком нещадной, напоминая больше середину июля и самый пик туристических дней. В этом же месте всегда царили тень и прохлада.
Я безошибочно нашел нужную тропинку, через несколько минут оказываясь около гранитного памятника.
Последняя сигарета брошена перед коваными воротами. Казалось кощунством курить в этом месте и рядом с ней.
Был ли какой-то смысл во всем, что происходило после смерти с теми, кто потерял близких? Не в жизни, а в скорби, боли, сожалении, в таких вот моментах, когда приходишь, говоришь тихое «привет» и рассказываешь о жизни? Я не знал, но все равно прошептал:
– Привет, мам. – Наверное, все, что придумано Господом, не случайно. – Прости, что подвел тебя. Прости, что раз за разом разочаровываю. Я не знаю, что делать сейчас, но знаю, что рано или поздно найду того, кто это сделал. И это будет самый большой грех, который ляжет на мою душу. – Я замолчал, глянув вдаль, просунул руки в карманы брюк, вспоминая, как мама ругала за драки с одноклассниками и ребятами с соседней улицы. Она всегда учила тому, что насилие не выход, но вот я стоял здесь, с репутацией жестокого главы семьи Гонсалес, имея за плечами даже гребаное прозвище из-за беспощадности, с которой проводил важные допросы. Мама никогда не понимала смысла в боли, которую люди причиняли друг другу. Зачем сеять зерно злости? Забавно, что ее муж был тем, кто не просто сеял это зерно, а любовно взращивал, поливал и пожинал плоды. И я тоже все еще стоял здесь, говоря о том, что планировал отомстить ее убийце. Был ли я хорошим сыном, если шел за желанием, сидящим внутри? Или я стал бы хорошим сыном, если бы отпустил ее?
– Ты сказала бы мне отпустить это все, да? Жить своей жизнью, идти дальше? Я уверен, что ты бы хотела этого. Но я так не могу… не могу, как отец, взять и забыть. Это неправильно. – По правде говоря, я не знал, забыл ли мой отец, жил ли дальше. Мы никогда об этом не говорили, не обсуждали. Лишь однажды, после ухода детектива, отец молча обнял меня, не знаю, насколько искренним было это объятие, но хотелось верить, что даже у самых жестоких и страшных людей может быть душа. Видимо, душой моего отца являлась прекрасная, светлая женщина, способная озарить своей улыбкой весь дом.
