И когда она делала со мной все то же самое, что и я с ней, желание обладать этой девушкой росло с такой скоростью, что заглушало весь здравый смысл, заставляя ловить каждый полустон, запутывать пальцы в волосах, быть ближе, оставлять влажные дорожки на шее и ключицах, оттягивать корсет платья вниз, чтобы обнажить грудь, покачивающуюся в такт движениям, ловить затвердевшие соски губами, слегка прикусывая нежную кожу и срывая совершенно бесстыдные звуки с пухлых губ.
И Луиза отвечала на каждое прикосновение томным взглядом, выдохом, ускоряющимся темпом, оргазмом, накрывающим с головой, будто одеялом, сотканным из наслаждения и удовольствия.
Она тихо звала меня сокращенным вариантом имени, снося крышу в ноль, потому что в сочетании со стонами это лучшее, что мне доводилось слышать.
– Больше никогда меня так не отвлекай, – прошептала Луиза, прислонившись своим лбом к моему. Дыхание сбивалось, переплетаясь в тесном пространстве вокруг. Я все еще был в ней, и желание никуда не делось. Хотелось поставить на повтор.
– Ты моя, птичка, – так же тихо отозвался я, заправив прядь черных волос за ухо. – И мне хочется, чтобы страх обходил тебя стороной. – Она закусила губу, разглядывая пуговицу на моей рубашке. – В конце концов, сработало ведь.
– Я разучилась думать, – усмехнулась девушка, – и устала, – добавила она, медленно поднимаясь, а затем приземляясь рядом.
Я наклонился к ней, нависнув сверху.
– Придется привыкнуть, – вкрадчиво проговорил я, проводя влажную дорожку языком по ее шее, – потому что я хочу повторить все произошедшее еще парочку раз здесь, а затем на большой кровати. – Лу потянулась вперед, сплетая наши губы в поцелуе.
– Вот только ты первым попросишь остановиться, – прошептала Луиза, заглянув в мои глаза. Да, это тоже вошло в список лучшего из всего, что я слышал.
По телу пробегала приятная усталость, так что я пересекала лужайку от парковки до крыльца дома на руках Тайфуна, который потом еще долгое время целовал меня на прощание.
Это то немногое, что оставляло приятные воспоминания, их хотелось перебирать в памяти, ощущать сладкое послевкусие на кончике языка, словно еще немного, и он снова меня коснется.
Никогда я не чувствовала себя настолько легко и спокойно. Впервые в жизни отпустила контроль, зная, что он не подведет, что будет рядом. И это, признаться, пугало.
Совсем недавно я смотрела на Анабель и думала, что самое настоящее проклятие – так зависеть от мужчины, убиваться из-за утраты, а теперь понимала, что сама попала в этот капкан. Было до безумия страшно потерять Аарона. Еще там, когда в нас стреляли, на парковке около моей квартиры. Тогда я не признала этого, а сейчас… кажется, нашла в себе силы это осознать.
Мы решили не возвращаться в театр, а просто поехали домой. Точнее, я к брату и сестре, а Гонсалес к себе.
Матиаса и Марии все еще не было, что тоже доставляло удовольствие. Я пользовалась минутами в полном одиночестве. Как в детстве, бродила по дому в кромешной темноте, рассматривала картины, висящие на стенах в коридоре, впитывала аромат цветов, стоящих в гостиной, – напоминание о существовании Арии Перес.
Я не торопилась заходить в кабинет отца, почему-то решив оставить это на раннее утро. Сейчас хотелось попрощаться с домом. Скорее всего, я больше не появлюсь здесь, а потому бродила по коридорам в вечернем платье и не хотела включать свет. Было в этой тьме свое какое-то мрачное очарование.
Может, поэтому, когда свет фар подъезжающей машины осветил потолок гостиной на первом этаже, я поспешила подняться наверх, спрятаться в своей старой комнате и наспех переодеться в одежду, которую не успела перевезти в квартиру. Хотелось остаться с призраками прошлого наедине, не пуская в нашу встречу живых. По той же причине в кабинет отца я вошла, когда на горизонте едва забрезжил рассвет.
Здесь царила все та же атмосфера: пахло виски и табаком, французские шторы наполовину закрывали окна, оставляя приятный полумрак, только легкие движения пыли в воздухе выдавали то, что сюда давно никто не заходил. Даже горничная.
Я села в кресло отца, как делала уже сотни раз, когда работала из дома под его контролем, включила небольшую настольную лампу, развеивая слишком тяжелую темноту.
