— У нее были дела в городе. Вчера она с ними закончила и уехала.
— Какие дела?
Я вдруг понял, что Линн ни разу и словом не обмолвилась о своих делах. Это я в основном говорил о службе и своих обязанностях, а она больше улыбалась и обтекаемо рассказывала о своей жизни. Мне было все равно даже если бы она пела глупые песни или читала вслух самую нудную книгу, а я бы все равно слушал с видом блаженного идиота.
— Этого я вам не могу сказать, — Марра развела руками, — Линн девочка взрослая. Я за ней не слежу.
— Ну хоть что-то она должна была сказать!
Хозяйка дома прохладно улыбнулась:
— Она оставила вам письмо.
Сунув руку в карман, она достала запечатанный серый конверт и протянула его мне.
Когда я его забирал в руках стояла дрожь. Что-то подсказывало, что там ничего приятного не будет. Мне даже показалось, что бумага была холодной на ощупь, словно кто-то положил внутрь кусок льда.
— А теперь простите, я жду гостей, — развела руками Марра, весьма прозрачно намекая, что мне пора выметаться за порог. — Хорошего вам дня.
Сжав письмо в кулаке, я покинул ее дом и только на улице распечатал конверт. Достал оттуда небольшой клочок бумаги, на котором острым мелким почерком было написано всего несколько слов.
В груди сначала все стало ватным, потом заныло. Потом застучало. Стук перешел в дикий грохот и казалось, что еще немного и ребра не выдержат, сломаются.
Я согнулся, прижимая ладонь к ребрам, в попытке утихомирить зашедшееся в агонии сердце.
Что я сделал не так? Чем обидел ее?
Я хочу знать!
Надо вернуть в дом Марры! Узнать куда уехала Линн и отправиться следом. Вытрясти из нее всю правду.
Надо… но стоило сделать один шаг, как резкая боль прострелила с левой стороны. Настолько сильная, что в глазах потемнело. Меня повело.
Потом какой-то обрыв, затмение, и я уже стоял на коленях, цепляясь скрюченными пальцами за брусчатку и пытаясь сделать вдох.
Снова темнота.
Потом вспышка, от которой кровавые звезды перед глазами, временное прояснение.
Сквозь туман виднелись какие-то люди, суетящиеся возле меня. Что-то говорили, а я не слышал ни слова – голова разрывалась от дикого шума.
Кто-то пытался меня поднять, но тело не слушалось. Во рту привкус соли и горечи, по венам – жидкий смертельно ядовитый огонь. Я чувствовал, как мои прежние силы стремительной рекой утекали из меня, давился от боли.
Но хуже самой боли было понимание, что она не моя. Я ловил лишь слабые отголоски того, что творилось с моим драконом. Это была его агония, не моя.
— К лекарю, — прохрипел я за миг до того, как темнота обрушилась на меня, — во дворец, к Арону…
Пробуждение было нудным.
Не хотелось открывать глаза, не хотелось шевелиться. В теле – слабость, в голове –пустота, а в душу заглядывать не было никакого желания.
Не знаю сколько я проспал, но сон не принес отдыха. Я чувствовал себя настолько уставшим, словно только вернулся с недельного патруля.
— Милый, ты проснулся, — прошелестело над самым ухом.
Захотелось оскалиться и зарычать, потому что голос был не тот.
Я все-таки открыл глаза и тут же увидел Ханну, склонившуюся надо мной:
— Что ты здесь делаешь?
— Я твоя жена, Шейн! — тут же напомнила она, будто у меня была возможность об этом забыть, — Твоя Истинная! А ты спрашиваешь, что я здесь делаю? Как у тебя только язык поворачивается такое говорить?!
Я поморщился и, с трудом оторвав голову от подушки, сел:
— Не вопи. И так тошно.
Естественно она на послушала и продолжила разоряться:
— И почему о том, что мой муж болен, я узнала не от мужа, а от посторонних людей?
— Потому что они не умеют держать язык за зубами, — я обвел взглядом небольшую, строго обставленную комнату. Кажется, это одна из палат в императорском лазарете.
А где сам целитель? Мне надо с ним переговорить.
— А еще я хочу знать, почему тебя нашли посреди улицы, как какого-нибудь замшелого пьяницу?! Что вообще ты делал вечером в той части города?
Я хотел сказать, что это нее ее дело, но ограничился сухим:
— Неважно.
— Неважно? — ее глаза полыхнули праведным гневом, — Ты ведь был у той девки, да? У той потаскухи, которая посмела сунутся к женатому дракону?!
— Довольно.
Почему она меня так раздражала? Просто невыносимо. Ее голос – как писк комара в ночной тишине.
— Шейн, ты вообще со мной не считаешься! Я сидела с тобой четыре ночи, поила тебя этими вонючими настойками, — она указала на стол возле койки, заставленный пузырьками, — а стоило тебе проснуться, и ты…
Я резко обернулся:
— Сколько ты со мной просидела?
Мне, наверное, почудилось. Я не мог отключиться на такой срок. Такого не бывает!
— Четыре ночи, Шейн! Считая ту, когда тебя привезли сюда, а меня вырвали из дома!
— Я не помешал? — раздалось от двери.
Главный целитель стоял на пороге и хмуро наблюдал за нашей перепалкой.
— Арон! — Ханна бросилась к нему, явно ожидая поддержки, — хоть вы скажите ему, что он не прав!
Однако и тут ее ждало разочарование:
— Мне нужно переговорить с Шейном, наедине.