Она обернулась. Посмотрела на меня как-то странно с надрывом и зажмурилась, будто перед прыжком в пропасть. А потом просто взяла и поцеловала. Сама. Одним простым жестом разбивая мой привычный мир вдребезги.
И стало неважным все, кроме мягких, чуть соленых губ. Кроме рваного дыхания и прикосновений, от которых все остальное уходило на задний план. Слишком остро, слишком откровенно, пьяняще ново и в то же время до боли знакомо. Словно это было когда-то давно, в прошлой жизни. Словно все вернулось на свои места.
Про сливовый пирог так никто и не вспомнил.
А потом наступило отрезвление.
Глядя на то, как она одевалась и дрожащими пальцами пыталась справиться со шнуровкой на груди, я внезапно почувствовал холод. Стало страшно до одури, что если отпущу сейчас, то обратно уже не верну:
— Линн, — прошептал, подступая к ней ближе. — Ты жалеешь?
Она подняла на меня какой-то вымученный взгляд и тяжело сглотнула:
— У каждого свои сожаления, Шейн.
От странного ответа тревога только усилилась, и слова сами сорвались с губ:
— Давай уедем? Бросим все и просто уедем. Так далеко, чтобы никто и никогда нас не нашел.
— У тебя есть Истинная. Ты забыл?
— Забыл, — признался я, — когда ты рядом, я забываю обо всем.
Она поправила растрепавшиеся волосы и как-то странно улыбнулась:
— Тебе пора. Тетушка вот-вот вернется. Я бы не хотела, чтобы она нас видела вместе. Сам понимаешь…
И вроде все правильно, но внутри полыхнуло. Я хотел быть с ней, хотел, чтобы все об этом знали!
— Понимаю, — сказал и снова сгреб ее в охапку, впившись жадным поцелуем в припухшие мягкие губы. Линн сдавленно охнула, попыталась отстраниться, а потом обессиленно обмякла в моих рукам. Смяла пальцами рубаху и подалась навстречу.
Мне едва хватило сил удержать себя в рамках. Прижавшись своим лбом к ее, я с трудом перевел дыхание и просипел:
— Мы завтра увидимся?
Короткая заминка, после которой прозвучало обреченное:
— Конечно.
Из ее дома я уходил в смешанных чувствах. Было тревожно отпускать, и то же время до самых краев заполняло ликование. Я и правда беспросветно влюбился, и готов был весь мир бросить к ее ногам.
Ханна металась по холлу, нервно заламывая руки и постоянно обращаясь к большим часам в деревянной раме, которые безжалостно показывали за полночь.
От собственного бессилия шла кругом голова. Хотелось кричать, крушить мебель, совать эти несчастные часы и расколотить их об лестницу.
Хотелось сделать больно! Неважно кому! Служанкам, которые до сих пор наводили порядок в доме, или поварихам, гремящим на кухне. А может конюху?
Нет. Лучше Шейну! Как же ей хотелось сделать больно несносному дракону, который смел пренебрегать ей. Ей! Ханной Родери! Привыкшей получать все и сразу, привыкшей к поклонению и тому, что все всегда получалось исключительно по ее желанию.
А с Айсхартом не получилось! Почему?
Почему несмотря на все ухищрения, ей так и не удалось приручить его? Посадить на цепь, сделать так, чтобы скакал перед ней на задних лапах, выполняя любые капризы!
Ведь вначале же получалось! Как только метка появилась на ее руке, дракон забыл обо всем и был готов носить ее руках. Но сколько это продолжалось? Полгода? Год? Почему потом началось отдаление, которое со временем превратилось в холод?
Разве она недостаточно красива? Недостаточно умна? Разве она не достойна любви и обожания?!
Черта-с-два! Достойна! И гораздо больше, чем другие Истинные. Только почему-то с ними их драконы обращались, как с драгоценностями, а Шейн с ней – как с опостылевшей обузой.
И ничего не помогало! Ничего! С каждым днем пропасть между ними становилась все шире.
Не иначе, как мамаша совсем отупела в своем захолустье и потеряла хватку! Раз все ее примочки, настойки и благовония – как мертвому припарка.
Ханна очень злилась. На дракона, посмевшего отнестись к ней с пренебрежением, на мать, которая вместо того, чтобы помочь – занималась своими делами, да еще и смела заявлять, что ее, Ханнина вина в том, что все шло наперекосяк. А сама можно подумать лучше! Даже приспешниц своих бестолковых и то не могла держать в ежовых рукавицах. Где, например, шлялась ее дорогая Рона?
Как только младшая ведьма приехала в столицу и переступила порог этого дома, Ханна сразу отправила ее выполнять поручение матери – всего-то и надо было, наложить взгляд на соперницу, посмевшую шуршать юбками перед ее мужем. Такой сглаз, чтобы морда ее стала уродливее, чем у жабы, да хворь кишечная скрутила настолько, чтобы из дома боялась выйти.
Но нет! Рона посмотрела на нее, как на недоразумение, и отправилась делать ритуальный круг для матушки. А уж потом, когда первый этап был завершен и надо было ждать, когда масляный след полностью высохнет, пошла за мерзавкой Линн.
Ушла. Да не вернулась! Три дня уже от нее ни слуху, не духу, а Шейн так и приходил позже обычного и с едва уловимым шлейфом чужих женских духов.
Ханна уже даже начала привыкать, что дракон не спешил домой. Но сегодня…сегодня ее особенно штормило, и сердце сжималось от дурных предчувствий.